The ice that gave you to me//Лёд подаривший мне тебя

С момента той случайной тренировки прошло всего два дня. Всего сорок восемь часов. Но Изуку Мидория успел потерять сон. Он лежал в кровати, смотрел в потолок и прокручивал в голове каждое слово, сказанное Бакуго на льду. «Ты неправильно падаешь». «Прыжок хромает». «Твоя дорожка — там ты живёшь». Странно. Нелепо. Почему хоккеист, который должен ненавидеть фигуристов, разбирается в его программе лучше, чем он сам? Изуку перевернулся на бок. Закрыл глаза. Открыл снова. В два часа ночи он сдался. Он оделся, взял коньки, сумку и тихо вышел из дома. Улица была пуста — только фонари горели жёлтым светом, да где-то вдалеке лаяла собака. Автобусы не ходили, пришлось вызывать такси. Водитель посмотрел на него в зеркало заднего вида и спросил: — На тренировку? В два ночи? — Бессонница, — коротко ответил Изуку. — Угу, — хмыкнул водитель. — Из-за парня? Или из-за работы? Изуку не ответил. Потому что сам не знал. Арена «Юэй» встретила его тишиной и запахом озона. Изуку открыл запасной вход ключом, который дал Всемогущий ещё год назад — «на случай, если понадобится прийти в неурочное время». Он ни разу им не пользовался. До сегодняшней ночи. Свет он включать не стал — только маленькие лампы у входа, чтобы не споткнуться. Лёд сиял в полумраке, как огромное белое зеркало. Изуку сел на скамейку, начал затягивать коньки. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от волнения. Он уже почти закончил, когда услышал шаги. Тяжёлые, уверенные. Не Очако — та ходит мягче. Не Всемогущий — тот всегда вздыхает на ходу. Это были шаги человека, который знает, куда идёт, и не боится шуметь. Изуку поднял голову. В дверях, подсвеченный тусклой лампой, стоял Кацуки Бакуго. В простой чёрной футболке, тренировочных штанах, с коньками в одной руке и термосом в другой. Волосы растрёпаны — видимо, тоже не спал. — Ты, — выдохнул Изуку. — Я, — ответил Бакуго без удивления. — А ты чего здесь? — Мог бы спросить то же самое. Бакуго хмыкнул. Прошёл на скамейку, сел через две от Изуку, поставил термос на пол. Начал затягивать коньки — быстро, привычно, с лёгким скрежетом ремешков. — Не мог уснуть, — сказал он, не глядя. — Думал, лёд пустой. — Я тоже, — тихо ответил Изуку. — Думал. — О чём? Пауза. Вентиляция гудела под потолком. Где-то капала вода. — О тебе, — честно сказал Изуку. Бакуго замер на секунду. Потом продолжил затягивать коньки, но движения стали резче. — Зря, — буркнул он. — Думай о прыжках. — Я думаю о том, что ты сказал, — не сдавался Деку. — О моей дорожке. О том, что ты смотрел мои выступления. — И что? — Почему? Бакуго резко поднял голову. В полумраке его глаза казались почти чёрными, но в них горело что-то — не злость, не раздражение. Что-то другое. — Не знаю, — сказал он. — Просто... смотрел. И всё. Он встал, прошёл на лёд. Коньки привычно скрипнули. Изуку поспешил за ним. Они катались в тишине. Две фигуры на бескрайнем белом поле — одна в зелёном, другая в чёрном. Изуку делал простые элементы — вращения, дорожки шагов. Бакуго — круги, развороты, резкие ускорения. Они не мешали друг другу. Не смотрели друг на друга. Но чувствовали — кожей, спиной, затылком. — Колено болит? — спросил Бакуго минут через десять, когда они поравнялись у центральной линии. — Немного, — признался Изуку. — Но я должен тренироваться. — Ты должен не перегружать его, — отрезал Бакуго. — Врач что сказал? — Что через две недели можно будет прыгать. — А сейчас? — Сейчас — только кататься. Бакуго остановился. Положил клюшку на лёд — сегодня он пришёл без неё, только коньки. Скрестил руки на груди. — Покажи мне свою дорожку, — сказал он. — Ту, что на соревнованиях? — Ту, что делал два дня назад. Которая понравилась. Изуку кивнул. Отошёл к дальнему борту, разогнался. Дорожка шагов — сложные выкрутасы, чоктау, рокеры. Он старался вкладывать в неё всё, что умел — эмоции, боль, надежду. Когда закончил, обернулся к Бакуго. Тот стоял, не двигаясь. Смотрел пристально, как тогда, на льду, когда Изуку упал. — Лучше, — сказал он. — Но не идеально. — А как идеально? Бакуго не ответил. Вместо этого он оттолкнулся и начал повторять его движения. Это было странно. Хоккеист — пусть и лучший в лиге — пытался повторить элементы фигурного катания. У него получалось грубо, резко, не по-фигурному. Но Изуку заметил: он чувствует лёд. Он слышит ритм. Он не просто копирует — он понимает. — Ты смотрел видео? — спросил Изуку, когда Бакуго закончил. — Твои выступления. Все, какие нашёл в интернете, — ответил тот без тени смущения. — Твоя дорожка — лучшая часть. А потом ты портишь всё прыжками. — Мои прыжки... — Твои прыжки — техничные, но мёртвые, — перебил Бакуго. — Ты прыгаешь как робот. Правильно, чисто, но без души. А дорожка — там ты живёшь. Изуку открыл рот, чтобы возразить, но закрыл. Потому что Бакуго был прав. — Откуда ты знаешь? — только и смог выдохнуть он. — Я разбираюсь в том, кто на что способен, — ответил Бакуго, подъезжая ближе. — И ты способен на большее. Чем сам думаешь. Он остановился в полуметре от Изуку. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, тонкие губы, горящие глаза. Но голос был тихим. — Помнишь, как ты доехал до выхода на одной ноге? — спросил он. — Помню, — кивнул Изуку. — Это было не страшно? Кровь, лёд, боль? — Было страшно, — признался Деку. — Но я не мог сдаться. — Вот, — Бакуго ткнул его в грудь пальцем. — Это твоя сила. Не прыжки. Не вращения. А это. Твоя дурацкая упрямая голова. Ты не сдаёшься. Никогда. Даже когда надо. Изуку сглотнул. Бакуго стоял так близко, что можно было разглядеть каждую царапину на его лице, каждую родинку на шее. — Почему ты помогаешь мне? — снова спросил Деку. — Почему ты смотрел мои выступления? Почему ты здесь, ночью? Бакуго отвернулся. Проехал круг, собираясь с мыслями. Потом вернулся. — Потому что ты похож на меня, — сказал он тихо. — Такой же дурак. Тоже не сдаёшься. Тоже лезешь туда, где больно. И тоже... никто не замечает, пока ты не упадёшь в кровь. Он помолчал. Добавил ещё тише: — И потому что ты единственный, кто не побоялся сказать мне «нет» на льду. Изуку вспомнил. Тот самый первый день, когда он ответил Бакуго: «Нет. Не закончил». — Это было глупо, — сказал он. — Это было смело, — возразил Бакуго. — А глупость и смелость — одно и то же. Просто с разными последствиями. Он подъехал к борту, взял термос, налил в крышку кофе. Протянул Изуку. — Пей. Ты бледный. Изуку взял крышку. Кофе был горячим, горьким, идеальным. Он сделал глоток, чувствуя, как тепло растекается по груди. — Спасибо, — сказал он. — Перестань, — отмахнулся Бакуго. — Надоело. — Не перестану. Бакуго хмыкнул. Сел на борт, свесив ноги на лёд. Изуку сел рядом. Они молчали, пили кофе из одной крышки, передавая её друг другу, и смотрели на пустой каток. — Деку, — сказал Бакуго через несколько минут. — Мм? — Когда врач разрешит прыжки... я хочу посмотреть. На твой четверной. Изуку повернулся к нему. Бакуго смотрел прямо перед собой, но в профиль было видно, как напряглась его челюсть. — Хорошо, — сказал Деку. — Я покажу. — Не облажайся. — Постараюсь. — Не старайся. Сделай. Изуку улыбнулся. Впервые за эту долгую бессонную ночь — улыбнулся по-настоящему. — Бакуго. — Что? — Твоя фамилия. На толстовке. Она... она красиво вышита. Бакуго повернул голову. Посмотрел на него — долго, пристально, как тогда, когда Деку упал на льду. — Ты вернёшь её, когда нога заживёт, — сказал он. — Не раньше. — А если я не захочу возвращать? Бакуго замер. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, растерянность, что-то ещё, чему он не знал названия. — Тогда оставь себе, — сказал он и отвернулся. — Мне не жалко. Он встал, отряхнулся, сделал вид, что проверяет коньки. Но Изуку видел: его уши покраснели. Не от холода. — Спасибо, — снова сказал Деку. — Я же сказал — перестань. — Не могу. Ты слишком много для меня сделал. Бакуго резко выпрямился. Подошёл к Изуку вплотную. Наклонился так, что их лица разделяли сантиметры. — Тогда сделай кое-что для меня, — сказал он тихо. — Выздоравливай. И сделай этот чёртов четверной. Чтобы я не зря смотрел твои видео. Изуку кивнул. Сердце колотилось где-то в горле. — Хорошо, — прошептал он. Бакуго отстранился. Взял термос, клюшку, направился к выходу. На пороге остановился. — Деку. — Да? — Если будешь приходить ночью — зови. Я тоже не сплю. Он вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Изуку остался сидеть на борту, сжимая в руках пустую крышку от термоса. Внутри было тепло — от кофе, от слов, от того, что между ними только что случилось. Он не знал, что это было. Дружба? Соперничество? Что-то большее? Но знал одно: он хочет увидеть Бакуго снова. И не только на льду. На следующий день, на утренней тренировке, Всемогущий заметил, что Изуку улыбается. — Хорошая ночь? — спросил он. — Очень, — ответил Деку. А на половине хоккеистов Киришима толкнул Бакуго локтем. — Капитан, ты сегодня какой-то мягкий. — Заткнись, — ответил Бакуго, но без обычной злости. И бросил быстрый взгляд на зелёную половину катка. Изуку поймал этот взгляд. Улыбнулся. Помахал рукой. Бакуго отвернулся первым. Но Киришима поклялся, что видел, как уголок губ капитана дрогнул в ответ. — Кажется, я начинаю понимать, — прошептал Киришима Тодороки. — Что именно? — спросил тот. — Что лёд — это не только спорт. Это ещё и место, где люди находят друг друга. Тодороки ничего не ответил. Только посмотрел на Бакуго, потом на Деку — и едва заметно кивнул.