Босиком по траве

Январь Во время каникул мы с Викой с головой ушли в работу. Маша подкинула длиннющий роман с эпичным названием «Идеальный мужчина». Клишированный сюжет «от ненависти до любви» изобиловал утомительными повторами, а главная героиня «flame-haired beauty» — «огненноволосая красавица» нещадно тупила, и почти каждое высказывание начинала словами: «Я поняла, что…» только для того, чтобы уже в следующем абзаце сообщить, что она ничего не понимает. Для описания любых эмоций в ее лексиконе существовали всего две фразы: «My heart jumped in my throat.» и «Something in me snapped». Вика стонала и рычала всякий раз, когда натыкалась на них. — Опять этот надлом. Замени на что-то похожее, плиз. Хоть как-то разнообразим эти унылые пиздострадания, а то аж скулы сводит. Я проявляла чудеса изобретательности: — Ладно, пусть у этой несчастной начинается тахикардия и сердце проваливается в желудок. У Вики дома работать было сложно — соседи затеяли ремонт: сверлили и стучали с утра до ночи. Поэтому мы сидели у меня. Женя, к счастью, целыми днями гуляла с друзьями. А веселье в городе не утихало: по дорогам носились в праздничном угаре тройки с бубенцами, народ колядовал, водил хороводы и торговал всем чем только можно на раскинувшейся на несколько кварталов ярмарке, не выходя из алкогольно-майонезной комы. Если вернувшись домой она заставала Вику у нас, то каменела лицом и тут же начинала громко хлопать дверьми или включала музыку на всю мощность. Вика предложила считать отсутствие хамства и истерик с её стороны признаком позитивной динамики. Рождество Женя уехала праздновать к бабушке. Меня, конечно, это ужасно нервировало: они ведь там все вместе станут препарировать меня как дохлую лягушку. Выльют на нас с Викой ушаты грязи и будут подзуживать моего ребенка, энергично накручивая и без того натянутую до отказа пружину. — Хорошо посидели? — спросила я, когда она вернулась. — Дядя Коля предлагает мне жить у них, — с вызовом ответила Женя. — И бабушка тоже уговаривает, чтобы я к ней перебралась. «Ну, конечно», — я пришла в ярость, захотелось позвонить брату и заорать в трубку: «Своих роди, козел, а к моему ребенку не лезь!» Разумеется, я бы никогда не опустилась до такого, но мысль о том, что при желании я могу сделать ему больно, приятно успокаивала. — До восемнадцати лет тебе придется жить со мной там, где я решу. Ему ли, как адвокату, не знать, — с сарказмом заметила я. Женя вытащила из кармана брюк помятую бумажку. — Вот, — на лице ее появилась мрачная усмешка. — Оксана мне молитву написала. Говорит, читать каждый вечер перед сном, чтобы бог тебя вразумил. — А чего так слабенько, только одну? — с иронией спросила я. — Тут без сборника псалмов не обойтись. Учебники лучше читай. Может, четверку по физике вымолишь. Женя поморщилась. С физикой у нее была полная жопа. — Бабушка сказала, что ты мозгом повредилась, — с явным удовольствием произнесла она. — И что я должна уговорить тебя пойти к психиатру. Ради меня. — Это, Женечка, называется дешевые манипуляции. Ты запоминай. И никогда на такое не ведись, — ответила я, добавив с досадой. — Ты могла бы не пересказывать мне все эти гадости. — Ты сама спросила, — она пожала плечами. В конце каникул неожиданно позвонил Дима. — Слушай, что там у вас происходит? — спросил он, не заморачиваясь по поводу элементарного «здрасьте». — И тебя с новым годом. Я не разговаривала со своим бывшим супругом целую вечность и не испытывала никакой радости, слыша его хрипловатый, будто слегка простуженный голос. — Мне Женя звонила. Просилась пожить у нас. Я не понял, что за проблемы у нее? Что случилось? Я отметила это «у нас» и оно меня неприятно царапнуло. Так, словно мне было не все равно. Наверное, мне все же не нравилось, что он, в отличие от меня, так легко и быстро создал новую семью. Как если бы мы участвовали в негласном соревновании: кто выплывет первым из того дерьма, которым была наша совместная жизнь. И он победил. — Да ничего особенного. Переходный возраст. Не обращай внимания. Ты ей что сказал? — Ничего. Объяснил, что сейчас не самое лучшее время. Ребенок по ночам орет, зубы режутся. Мы не высыпаемся. Да и я целыми днями на работе, у нас проект серьезный… Оля тоже устает, у нее мама приболела… — Too much information, — перебила я его. — Что? — переспросил он. — Ничего. Не парься вообще. — Ясно, — хмыкнул он. — В общем, разберись там с ней. Я алименты плачу исправно, денег на айфон дал, а остальное, извини… на тебе. — Исправно, — бодро сказала я. — Ты вообще молодец. Родина тебя не забудет. — Ну-ну, — хохотнул он, сразу повеселев. — А ты там что? Замуж не собралась? Подходящий момент, чтобы рассказать о себе правду, раз уж Женя постеснялась объяснить причину своего звонка. Я могла представить его реакцию: «Ну ты даешь!» — сказал бы он. А потом добавил бы, что не удивлен и что всегда говорил, что я ебанутая. По большому счету, ему было бы все равно. Главное, чтобы его это никак не коснулось. В эгоизме он так же, как и в своих любимых онлайн играх — доходил до высшего уровня. — Ни в коем случае, — я деланно рассмеялась. — Мне нравится свобода. Никаких обязательств. Очень комфортно. — Ясно, — куда менее жизнерадостным тоном ответил он. — Ну короче, ты там Женьке передай, пусть не обижается. А то она трубку бросила. Ладно? Я представила себе, как больно ей было слышать, что она ему не нужна, и чуть не заплакала от жалости к ней — глупой и упрямой моей дочери. — Пока, — сказала я и отключилась. Пошел он нахер. Я не собиралась ничего ей передавать, сделала вид, что ничего не знаю о ее разговоре с Димой. И она тоже об этом молчала. Наше общение в основном сводилось к односложным репликам, касающимся бытовых проблем. Наверное, можно было сказать, что мы вступили в фазу холодной войны. За день до начала учебы Женя явилась довольно поздно и сразу ушла на кухню. Мы с Викой тем временем, скрежеща зубами, бились над сценой выяснения отношений, пытаясь придать хоть какую-то живость топорно выстроенным диалогам. Как раз когда героиня, закончив ебать мозг идеальному мужчине, радостно объявила: «he ripped my shirt off», я почувствовала запах табачного дыма. — Не поняла, — сказала я и, вскочив с кресла, метнулась на кухню. Женя сидела за столом, курила, стряхивая пепел в блюдце и смотрела на телефоне какое-то видео. Очередной челлендж — мой материнский авторитет скукоживался, как шагреневая кожа. — Это что такое? — от ее вещей давно уже пахло табаком, но я списывала это на то, что Рома курит. Допускала, что она балуется, но не спрашивала, чтобы не нарываться на очередное «Тебе какое дело? Викой своей занимайся». — Ничего, — ответила Женя, не отрывая взгляда от экрана. — Прекрати немедленно, — сказала я. — А то что? — поинтересовалась она. — Выгонишь меня из дома? — А мне можно сигарету? — Вика, которая пришла следом за мной, уселась на табуретку. Женя с явной неохотой достала из кармана джинсов пачку Winston и небрежно бросила на стол. — Будешь? — спросила Вика, я молча кивнула и она, вытянув из пачки две сигареты, отдала мне одну из них. Первая затяжка вызвала у меня приступ кашля — я давно отвыкла от табака. Женя уже не интересовалась телефоном, она смотрела на меня округлившимися глазами. — Мама, что ты делаешь?! — Ничего, — я усмехнулась. — Молодость вспоминаю. Последний раз еще в универе курила. — А я бросила лет пять назад, — сказала Вика, стряхивая пепел. — Но иногда срываюсь. — Вам идет сигарета, — без улыбки сказала Женя. — А маме нет. — Это у тебя просто сейчас когнитивный диссонанс. В твоем представлении, мама не может курить. Выпущенное ею кольцо дыма медленно поплыло к приоткрытому окну. — Она просто прикалывается, — Женя затушила свой окурок и протянула мне руку. — Хватит, мам. Не надо. Дай сюда. Я уклонилась, затянулась и только после сама погасила сигарету о край пепельницы. Вика сделала то же самое и тут же вытянула из пачки еще одну. — Я позаимствую. Спасибо, — она, щелкнув зажигалкой, прикурила. Женя достала из холодильника пакет молока, налила в стакан и молча ушла с ним в свою комнату.

***

В первый же день после каникул всех преподавателей собрали в актовом зале и объявили, что занятия отменяются, так как в колледж приехала медицинская бригада ставить прививки от гриппа. «Тот, кто не привьется, к работе допущен не будет», — грозно пообещал Салтан. Обязательных прививок от работников образования требовали уже несколько лет, но до этого года можно было принести справку из поликлиники, а там за шоколадку договориться с медсестрой. Большинство из нас так и делали. — У меня противопоказания, — выкрикнула пожилая математичка. — Всем с медицинскими отводами принести справку от врача, остальные добро пожаловать в медпункт по алфавиту, — с радушной улыбкой подытожила завуч. Салтан кивнул и удалился, тяжело шагая по скрипучему паркету. — Все как по учебнику, — Вика покачала головой. — Вначале принудительная вакцинация, а потом принудительное осеменение или стерилизация. Гайки закручивают и наблюдают, как народ реагирует. Хавает? Значит, можно затянуть еще потуже. Ропот окружающих нас коллег и вправду был довольно вялым. Еще пару лет назад вряд ли их так легко загнали бы в стойло. Сейчас же все встали и, ворча под нос, покорно поплелись по направлению к медпункту. — Ты сериалов-антиутопий насмотрелась, — сказала я Вике, когда мы шли по коридору. — Все не так ужасно. Скажи лучше, что ты уколов боишься. — Не угадала. Таблетки пить я ненавижу гораздо больше. Мне просто не нравится, когда меня насильно заставляют что-то делать. Давай свалим? Пошлем всех на хуй, — неожиданно предложила она и в глазах ее заиграли веселые огоньки. Иногда все же ее нон-конформизм граничил с инфантильностью. Впрочем, она могла себе это позволить, я — нет. Наверное, я была не из тех, кто готов питаться только кофе и сигаретами и месяцами не платить за коммуналку. И у меня был ребенок с повышенным потребительским индексом. — И что? Будем сидеть дома? Нас никуда не возьмут без прививки. И мне, честно говоря, хочется спокойно доработать здесь до июня. Я не готова пока становиться фрилансером. — Ладно, ладно, все, я прививок не боюсь, — Вика вздохнула. — Если надо, уколюсь, бла-бла-бла, — вдруг ее рот растянулся в широкой улыбке. — Может быть, это будет даже приятно. Последнее замечание относилось несомненно к фигуристой медсестре в маске, которая прошла мимо нас по коридору, покачивая округлыми бедрами, обтянутыми белым халатом, как лодка на волнах. За ней шлейфом тянулся запах «Black Opium» и медицинского спирта. — Эй. Отомри, — сказала я досадливо. — Нельзя же так откровенно пялиться. — Извини. К женщинам в белых халатах и униформе глаза прилипают совершенно непроизвольно, — Вика ухмыльнулась. — Классика. — Может, в таком случае я недостаточно лесбиянка, — я говорила тихо, но постаралась вложить в свою интонацию изрядную долю сарказма. — Ты просто еще не привыкла воспринимать женщин как сексуальный объект, — Вика едва заметно улыбнулась. — Это придет как озарение. А жаль. Я так люблю эксклюзивность. Я открыла было рот, чтобы обозвать ее наглой мордой, но как раз в этот момент мы подошли к медпункту, где на стульях, специально выставленных в ряд у стены, уже сидели те, чьи фамилии начинались с букв первой половины алфавита. — Татьяна Александровна, вы сменили фамилию? — спросила Мирошниченко с ехидцей. — Вам вроде еще нескоро. — Мою взяла, — ответила Вика, прежде чем я успела открыть рот. — Я ее уговорила перед росписью. — Считаете, это смешно? — Мирошниченко поджала губы. — У вас странное чувство юмора. — Извращенное, — в Викином ироничном тоне угрожающе прозвучали агрессивные нотки. — Какое же еще у меня может быть. В скандале, который вот-вот мог разразиться, противник явно обладал численным превосходством и единодушной поддержкой масс, с интересом наблюдающих за этим диалогом. — Надеюсь, у нас не вырастут хвосты от этих вакцин, — произнесла я как можно громче. — Черт с ними с хвостами. Главное, не отбросить копыта, — подхватила сидящая в отдалении преподавательница химии Баранова. — У меня вообще подозрение, что она просроченная, поэтому нам ее и пихают. — Что вы такое несете?! — возмутилась Кравцова. — Зачем вы людей накручиваете! У нас и так у всех нервы на пределе. — Баранова, — выкрикнула медсестра, высовываясь из двери, — Городец, приготовиться. Химичка глубоко вздохнула и поднялась со стула, а пожилая преподавательница истории начала суетливо закатывать рукав. — Ave, Caesar, morituri te salutant, — пробормотала Вика себе под нос. Я прыснула от смеха. Кравцова метнула в меня неодобрительный взгляд. Отчего-то это показалось мне еще более забавным и я продолжила давиться от хохота, низко склонив голову. — Татьяна Александровна, что с вами? — спросила одна из Бабарих. Ее прислали отмечать явку (как будто было недостаточно списков в медпункте) и она стояла, вооруженная большим блокнотом и ручкой, даже не присаживаясь, настолько была преисполнена важностью поручения. — Нервы ж на пределе, — объяснила Вика, вызвав у меня новый взрыв хохота. А вот вечером мне стало не до смеха. После прививки тело начало ломить и выкручивать так, словно меня пытали на дыбе, разрывая суставы. Я выпила парацетамол, но это никак не помогло. В довершение ко всему у меня поднялась температура. Постанывая, я налила в термос чай и легла в кровать. Из полуобморочного сна меня вырвал звук открывающейся двери. — Ты что, спишь? — удивленно спросила Женя, заглядывая в спальню. — Нет, то есть не знаю. Приболела. Нам сегодня прививки ставили от гриппа. Видимо, реакция, — говорить было тяжело, каждое слово ударом молотка отзывалось в моей разламывающейся от боли голове. — Какая реакция? — Женя подошла к кровати. — Плохо мне. Температура тридцать восемь. Сейчас не знаю, — я с трудом потянулась к градуснику, лежащему на тумбочке. Меня бил непрерывный озноб. — Чайник поставь, пожалуйста. — Сейчас, — она вышла, а я, засунув градусник под мышку, прикрыла глаза. И вновь вынырнула из вязкого забытья, услышав: «Мама? Вот, пей». Передо мной замаячила дымящаяся чашка. К горлу подступил ком. Я замотала головой и снова прикрыла глаза, не в силах смотреть на свет. — Не можешь? — в ее интонации послышались тревожные нотки. — Тебе что, так сильно плохо? Болела я редко, но метко. И в таких случаях сразу приходила мама и окружала меня заботой. Женьку она в этот период ко мне не подпускала, «чтоб не заразилась». Так что ничего удивительного в том, что моя дочь сейчас испугалась, не было. Я вытащила градусник и протянула ей, не открывая глаз. — Тридцать девять и семь, — объявила она упавшим голосом. — Давай вызовем «скорую». Или бабушку… — Не надо никого, — простонала я. И в это время зазвонил мой телефон. — Это Вика, — объявила Женя. — Ты можешь говорить? Я отрицательно качнула головой, меня била лихорадка, бросало то в жар, то в холод, а в глаза будто насыпали песок. Телефон смолк, а потом зазвонил опять. На этот раз Женя ответила: — Мама заболела. Не может говорить. У нее температура высокая… тридцать девять и семь. Лекарства? Мама, какие ты пьешь? Я махнула рукой, указывая на тумбочку. На ней валялась упаковка с таблетками. — Парацетамол, — прочла Женя. — Но он не сбивает. Мама, анальгин с димедролом у нас есть? Вика спрашивает. Я покачала головой. — Нет у нас… — после короткой паузы она ответила: — Хорошо. Да, я сделала чай, но она не пьет. Лед? Есть, кажется. Я проверю, — она выскочила из комнаты. Вернулась через несколько минут с кубиками льда в целлофановом пакете. — Вика сейчас придет. Сказала, чтобы я приложила тебе к вискам и к запястьям. Почувствовав обжигающий холод, я со свистом втянула воздух, но очень скоро оценила блаженную прохладу, которая проникала сквозь кожу, чуть смягчая головную боль. И снова впала в забытье. Время то ли растянулось, то ли сжалось. Вика, как мне показалось, появилась через несколько мгновений, но скорее всего прошло не менее получаса. Она говорила о чем-то с Женей, периодами я думала, что все это мне снится. Из-за шума в голове звуки их голосов становились то громче, то тише, как будто я то опускалась под воду, то выныривала. — Я тебе сделаю анальгин с димедролом. В комнате запахло спиртом. Ощутив холодные пальцы на своем бедре, я вздрогнула. — Вот так… сейчас продезинфицируем. Не волнуйся, у меня есть опыт. Но возможно будет немного неприятно. — Погоди, — еле вымолвила я. Но было поздно. Игла вонзилась в мою ягодицу, а мне оставалось лишь стиснуть зубы, чтобы не заорать от боли. — Ну вот и все, — Вика накрыла меня одеялом и, нагнувшись, прошептала: — В следующий раз медсестрой будешь ты. Жени в комнате, к счастью, не было — любые медицинские процедуры с детства вызывали у нее панику. — Непременно, — слабым голосом произнесла я. Температура начала падать уже через полчаса. Я потела, пила чай, который они вливали в меня силой, и уснула, слушая, как Женя рассказывает Вике про поездку в Питер. Он мне и приснился: величественный и почему-то гористый и солнечный, скорее напоминающий Абхазию, по которой мы когда-то путешествовали с Димой. Я стояла у подножья большой каменной лестницы и, щурясь, смотрела вверх на колонны из бурого гранита. «Это Казанский», — думала я. Там у меня была назначена встреча с Оксаной. Меня должны были исповедовать, а после причастить. Толстая монашка, я точно знала, что это Кравцова, хотя лица ее я не разглядела, схватила меня за локоть: «Татьяна Александровна, вы почему не поднимаетесь?» Я заметила у нее в руке шприц, и, утратив вдруг всякую способность к сопротивлению, пошла за ней по крутым ступеням, с трудом переставляя ноги. Бородатый священник, похожий на обрюзгшего актера Охлобыстина, восседал на троне, сделанном из папье-маше. Неожиданно появившаяся возле меня Оксана прошипела: «Руку ему целуй». — Не буду я, — на меня накатил приступ тошноты. — Это негигиенично. Только в этот момент я осознала, что на мне длинная байковая ночная рубашка с узором из полинявших синих колокольчиков, такая была когда-то у моей мамы. — Блудишь, говорят, с женщиной? — поп достал золотую табакерку и, захватив из нее щепоть желтоватого порошка, понюхал ее и чихнул. Откуда-то я знала, что это та самая табакерка, которой убили императора Павла Первого. Мне стало не по себе. — Блудит, батюшка, — прошелестели сзади меня. — Кайся, грешница, — прорычал поп. Кто-то надавил мне на плечи, и я опустилась на колени, прямо на мозаичный пол, покрытый изображениями ангелов и святых. «Странно, что они по ним ходят», — мелькнуло в голове, и тут же мысль заглушили мощные звуки органа и женское хоровое пение, обрушившиеся откуда-то сверху, из-под купола, украшенного лепниной: — Бу́рею сомне́ний искуша́емая не́кая жена́ не хотя́ше ве́ровати чудесе́м, от ико́ны Твоея́, Спору́чницы, быва́емым, но внеза́пну я́звою смертоно́сною пораже́нная, позна́ си́лу Твою́ всемо́щную. Мне показалось, что ангелы на полу ожили и тоненькими голосами вторят певчим. Батюшка снова оглушительно чихнул, и хор смолк. — Разденьте ее, — лениво сказал он. — Омоем грешницу святой водой, дабы смыть все нечистое. Никакой купели в зале не было, зато в глазах у попа сверкал самый настоящий похотливый блеск. Чьи-то руки потянули край моей ночнушки, я упала на пол и, лягнув ногой воздух, заорала: «Вон, пошли вон от меня, суки!» Наконец моя пятка достигла цели, ударившись о что-то мягкое, и я проснулась. В тусклом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь неплотно задернутые шторы, встревоженно заблестели Викины глаза. — Блин, — пробормотала я, — Прости. Я нечаянно… — Спи, — сонно выдохнула она. Прижавшись к ней всем телом, я снова отключилась. На этот раз мне больше ничего не снилось. Утром я встала раньше всех, с нормальной температурой, и первым делом отправилась в душ. Тугие струи воды смыли мерзкий осадок, который гнездился где-то в глубине моего сознания, точно горстка пыли под диваном. Бодрая и полная сил я отправилась жарить блины. Женя появилась на кухне как раз, когда я почти закончила. — Ты как? — спросила она. — Как огурец, — я выложила на блюдо последний блин. — Давай, садись, завтракай. — А… Вика где? — спросила она. — Спит еще. Ей к десяти сегодня. А мне вообще к третьей паре. — Ты пойдешь на работу? После вчерашнего? — Женя изумленно воззрилась на меня. — Все уже в порядке. Вы меня быстро на ноги поставили. Даже не знаю, что я без вас бы делала… Мне нравилось объединять их в одно целое. И то, что Женя при этом не кривится и вроде бы воспринимает все как должное, тоже нравилось. Она даже положила на тарелку еще один блин и щедро приправила его двумя ложками клубничного варенья, приготовленного мамой по особому рецепту в старинном медном тазу — семейной реликвии, которая передавалась из поколения в поколение. На боку таза красовалось клеймо «1898 год». По легенде, его из Тулы привезла моя прабабка, профессиональная революционерка. На единственном сохранившемся фото прабабушка сидела на телеге в винтажном кожаном бушлате и хмуро глядела в объектив. — Я испугалась, — Женя громко отхлебнула чай. — Думала, ты умираешь. — Ты что? На кого же я тебя оставлю? — я растроганно улыбнулась. — Я вообще-то еще внуков твоих нянчить собираюсь. — С ума сошла? — она вытаращила на меня глаза. — Я еще маленькая. Какие внуки? — Ну когда-нибудь же будут, — я услышала, как хлопнула дверь ванной. — В любом случае тебе еще рано об этом думать, — добавила я и торопливо сняла с полки турку и пачку «Арабики», которую покупала специально для Вики. Мы с Женей обычно пили растворимый. Детское, почти наивное выражение, которое появилось на ее лице, когда она произнесла «Я еще маленькая», моментально исчезло. Взгляд стал жестким и ревнивым. — Спасибо за завтрак. Женя стремительно вышла из кухни, оставив на столе чашку с недопитым чаем и недоеденный блин, густо смазанный вареньем. До меня донеслось Викино бодрое: «Доброе утро», что ответила Женя, я не расслышала. — Ты жива еще, моя старушка? — спросила Вика, появляясь на пороге. — Живее всех живых. Спасибо за реанимацию, — я улыбнулась, еле сдерживаясь, чтобы не подойти и не обнять. — Видишь, бодра и весела. — Да, ты меня очень активно ночью лягала, — она подошла ко мне вплотную. — Кошмары мучили, что ли? — И не спрашивай, даже пересказывать противно. Поп какой-то, Оксана, Кравцова в облике монашки… — Реально кошмар, — Вика усмехнулась. — А мне вот снилось, что мы с тобой на заднем сиденье твоей машины… — Тихо, — я округлила глаза и кивнула на плохо закрытую дверь. — …переводим женский роман, но почему-то он про тайгу, вечную мерзлоту и огненноволосого нефтяника с широкими ладонями. Авторка всюду их вставляла и я никак не могла придумать, чем их заменить. — А я тебе не помогала? — совершенно непроизвольно мой голос опустился на октаву ниже. — Ты меня отвлекала, — одной рукой Вика обвила мою талию, а другой выключила конфорку с поднимающимся кофе. — Я не могла сосредоточиться. — Мама, а где мой… — Женя резко распахнула дверь и осеклась на полуслове. — Твой что? — спросила я. — Учебник по истории, — Женя отступила на шаг в коридор. — Ты его в гостиной оставила на столе, я положила его тебе на полку, там, где все учебники. Сверху. Вика плавно отстранилась, взяла турку и отошла к столу. — Не надо трогать мои вещи! Я сто раз просила! — еще через мгновенье дверь в ее комнату с громким стуком захлопнулась. Мы с Викой переглянулись. — Такое ощущение, что это меня сейчас предупредили, — она усмехнулась. — В какой-то момент мне показалось, что она стала терпимее, — я сокрушенно покачала головой. Вика развела руками и промурлыкала, как всегда отчаянно не попадая в ноты: «Две шаги налево, две шаги направо, шаг вперёд и две назад.…».