Босиком по траве

Январь. Новый год. Сытые и захмелевшие мы вышли из дома, готовые окунуться в хаос всеобщего кутежа. Зимний вечер навис над городом, засыпая его серым снегом. Фонари, словно юпитеры на театральной сцене, высвечивали во тьме рой снежинок, круживших в медленном вальсе. На улицах царило бурное веселье. Во дворах шумно взрывались петарды и хлопушки, небо пестрело от фейерверков. Иногда к общему шуму присоединялись особо чувствительные сигналки стоящих поблизости машин. Вика взяла меня под руку, и мы направились в центр города. Мимо нас прошла компания подростков, и я с тревогой вгляделась в их лица — вдруг среди них Женя? «Если увидит нас вот так, закатит потом истерику, что я ее позорю…». Устыдившись этого внезапного порыва малодушия, я прижалась к Вике еще теснее. Чем ближе мы подходили к площади, тем сильнее ощущался запах жирных беляшей и дыма от шашлыков. Чуть не сбив нас с ног, мимо пронесся какой-то идиот на сноумобайле. Радостные визги, смех, крики становились слышны все отчетливее. — Зимний пейзаж Брейгеля вблизи выглядит не таким пасторальным, — заметила Вика, кивнув в сторону шатающегося пьяного мужика. Из двора, прилегающего к площади, медленно выехала машина. К ней была привязана ватрушка, в которой заливисто хохоча восседала хмельная матрона в розовом пуховике. — Найс-с-с, — Вика поправила сползший шарф. — Вот и праздничный экстрим пошел. — Хочешь поучаствовать? Можем прокатиться с горки, — я кивнула в сторону Ледяного городка. — Пошли. Вика усмехнулась. — Ты считаешь, что праздник по-настоящему можно почувствовать только задницей? Нет, спасибо. — Да ладно тебе, это будет весело, — отчего-то захотелось настоять на своем, и я потянула ее за рукав в выбранном мной направлении. Вика неохотно подчинилась, с опаской ступая по неровным ледяным плитам, она шла рядом, не выпуская моей руки из своей. В толпе то и дело мелькали знакомые лица. Парень, в котором я с трудом узнала бывшего студента, радостно выкрикнул: «С новым годом, Татьяна Александровна!» Я кивнула и ускорила шаг, чуть не угодив под кобылу, впряженную в сани. Звеня колокольчиками на ярко расписанной дуге, она катала желающих вдоль снежной ограды, высеченной в форме крепостной стены. Мы добрались до елки, возле которой размещалась фотозона: старательно улыбающиеся, изрядно подвыпившие горожане с детишками и без снимались на фоне ледяных статуй деда Мороза, Снегурочки и прочих сказочных существ. Завтрашняя лента вКонтакте будет выглядеть одинаково у всех, независимо от региона. Взять напрокат «ледянку» стоило сто рублей на полтора часа. Я выбрала большую круглую синего цвета и потащила Вику к горке для взрослых, которая смотрелась устрашающе высокой на фоне метровой горки для малышей. «А можно на эту?» — хныкнула она, указывая на детскую. — Это же для начинающих?!» — Нельзя. — Надо было для храбрости купить медовухи или что они там продают, — Вика натянула на голову капюшон и поплелась за мной в конец очереди. Как только мы начали съезжать, ледянка резко крутанулась, развернув нас на триста шестьдесят градусов. Вика, сидевшая позади, обхватила меня руками с такой силой, что я чуть не задохнулась, и завизжала: — А-а-а-а! Мамочки! Её бурная реакция так меня насмешила, что я хохотала как сумасшедшая всю короткую дорогу вниз. Мы промчались по гладкому, как стекло, спуску, а затем ещё некоторое время ехали по прямой. Сверкающие огни гирлянд дрожали и размывались в морозном тумане, на глазах у меня от смеха и ветра выступили слезы. — Хочешь еще? — спросила я, когда мы с трудом поднялись на ноги и принялись отряхиваться от налипшего снега. — Не-не-не, — Вика энергично замотала головой. — Это был one time experience. Мне хватило. Но было клево. Спасибо тебе, я наадреалинилась на год вперед. — По тебе и не скажешь, что ты трусиха, — я подняла ледянку. — Пошли отнесем им. — Я не трусиха, я благоразумная, — Вика усмехнулась. — И да, сорри, если порвала тебе шаблон. — Это не шаблон. Это… не знаю, — я смешалась, понимая, что сказала глупость. — Ладно. Наверное, шаблон. Но я вообще-то рада, что ты не экстремалка, потому что я-то как раз точно нет. Если честно, я с такой высокой горки третий раз в жизни съезжаю. — А выглядело так, будто в сто третий. Я впечатлена, — Вика обняла меня и прошептала на ухо. — Пошли накатим, а потом домой, играть в агента-провокатора. Возле прилавка, где торговали «русским глинтвейном», то бишь медовухой, находилась еще одна фотозона, главной достопримечательностью которой была чудовищно огромная светящаяся псина с высунутым языком. Символ наступившего года — смесь Гуфи и собаки Баскервилей — сторожил ледяную арку, украшенную гирляндами. Голубые и красные лампочки, словно блики на воде, мерцали в такт холодному ветру, придавая всей конструкции немного мрачный, но завораживающий вид, который слегка портила торчащая местами проводка. — Давай сфоткаемся, что ли, возле этого уродца? — Вика отхлебнула из картонного стаканчика и достала телефон. Мы прижались друг к другу висками, и она вытянула руку, делая селфи. А потом одним глазом глядя в камеру, повернула голову и коснулась губами моей щеки. — Здрасьте! Тётя Таня, а вон мама! Я вздрогнула и отстранилась. Вадик, возникший перед нами, как чертик из табакерки, показывал пальцем на своих родителей. Они стояли в паре десятков метров от нас и оживленно беседовали с знакомой мне супружеской парой — их соседями по площадке, которых Настя называла скуф и скуфиня. Наши с Настей взгляды столкнулись, она тут же отвела глаза, будто обжегшись, и закричала: — Вадик!!! Иди сюда немедленно. Кому сказала! Примерно таким же истошным голосом я орала на Женю, когда она трехлетняя помчалась обнимать огромную собаку. — С праздником тебя, Вадик, — я улыбнулась ему. — Беги к маме, она зовет. — А вы? — он растерянно оглянулся на родителей, видимо, не понимая, почему они не приближаются. — А я домой уже. Беги, беги… — я поправила ему съехавшую набок шапку. — В следующий раз… — Ой, кажется, они сейчас нас будут обсуждать, — Вика округлила глаза, изображая панику, и тут же прыснула от смеха. Обе семьи двинулись в сторону ледяного лабиринта. Я заметила, что скуфиня несколько раз обернулась, вероятно, надеялась увидеть, как мы занимаемся извращениями прямо на снегу. — Ах, злые языки, — с сарказмом произнесла я и тоже улыбнулась, хотя на душе сделалось скверно — Настя уже не присутствовала в моей жизни, но, к сожалению, в моем сознании не существовало команды «Очистить корзину». И поэтому каждая встреча с ней триггерила. — Злые языки, хм, — Вика ухмыльнулась, — хорошее название для подкаста про кунилингус. Я не успела ничего ответить, потому что в моем телефоне заиграла песня: «Мама, я танцую». Я установила ее для Жениных звонков еще пару лет назад. — Тётя Таня, Жене плохо, — из динамика донесся взволнованный голос Ромы. — Я привел ее домой, но она ключи найти не может. Мы у подъезда. Вы можете прийти прямо сейчас? А то холодно и ее тошнит. Сломя голову, мы помчались по пустынным улицам, сокращая путь через дворы, где нам попадались одинокие, покачивающиеся фигуры. Вдалеке слышались хлопки петард, чей-то смех и заунывное пение. Почти во всех окнах уже погас свет. На город опускалась усталая похмельная тишина. Наконец мы вбежали во двор. Женя сидела на скамейке, согнувшись и низко опустив голову, Рома стоял перед ней и что-то тихо говорил. Когда мы подошли, он виновато пролепетал: — Она немного совсем выпила, я не знаю, почему ее так развезло. Говорил ей, закусывай… Женя подняла голову, оглядела мутным взглядом нас с Викой и, пробормотав: «Пиздец, ты и сюда с ней приперлась», снова скорчилась так, словно у нее резало живот. Я сделала вид, что не расслышала, что она говорит, и твердым голосом произнесла: — Все нормально, Ром, мы разберемся. Спасибо большое, что позаботился о ней. Ты иди домой, твоя мама, наверное, волнуется. Четыре утра уже. — Может, помочь вам как-то? — спросил он. Женя вдруг хрипло засмеялась. — Ей уже ничем не поможешь. При других обстоятельствах его услужливость, возможно, умилила бы меня. Но сейчас мне лишь хотелось, чтобы он поскорее свалил. — Спасибо, мы справимся сами. Ты иди, — я наклонилась к Жене и убрала выбившуюся прядь волос у виска под шапку. В нос мне ударил резкий запах алкоголя. — Поднимайся, пошли. Холодно. — Ну и отлично. Я хочу замерзнуть и сдохнуть, поняла?! — выкрикнула Женя. Я выпрямилась и покосилась на Рому, который все еще топтался рядом в нерешительности. Заметив мой взгляд, он пробубнил себе под нос: «Ладно, я пошел», и, хрустя своими желтыми тимбами по снегу, быстро удалился. Теперь можно было не церемониться. Я схватила Женю за воротник куртки и изо всех сил потянула на себя. — Придатки отморозишь, дурочка. Вставай. — Не трогай меня! — рявкнула она, но все же я сумела поднять ее со скамейки. Вика ухватила Женю за руку, которой она взмахнула, чтобы оттолкнуть меня. — Хватит уже! — сказала она со стальной суровостью. — Не устраивай тут спектакль. Никто не оценит. — Да пошла ты, — вырвавшись, Женя сама, пошатываясь и спотыкаясь, побрела к подъездной двери. Мы устремились за ней в страхе, что она упадет. Слава богу, она добралась до квартиры без эксцессов. Но едва переступив порог, побежала в туалет и заперлась там. Судя по звукам, ее выворачивало наизнанку. — Может, мне уйти? — спросила Вика, входя следом за мной на кухню. — Нет, — отрезала я, насыпая несколько ложек ромашки в заварочный чайник. — Как скажешь, — она уселась за стол и придвинула к себе тарелку с недоеденным салатом. — Извини, я зверски проголодалась. — Мне кажется, она никогда не смирится, — я достала из холодильника блюдо с канапе и поставила перед ней. — И что? — Вика прищурилась. — Ничего, — сказала я. — Просто жаль ее. И нас. — Every cloud has a silver lining. Только мы еще не нашли ее, — сказала Вика, отправляя в рот канапе с паштетом и клюквой. Женя вышла на кухню умытая и бледная как полотно. — На попей, — я протянула ей чашку чая. Она взяла ее и, сделав глоток, скривилась. — Фу, какая гадость! — она обернулась к Вике. — А вы все еще тут? Вам домой не пора? — Нет, ей не пора, — я устало опустилась на табуретку. — А вот тебе лучше пойти поспать. — Разберусь, — огрызнулась Женя и сделала еще глоток. — How sharper than a serpent's tooth it is to have a thankless child. Больней, чем быть укушенным змеей, иметь неблагодарного ребенка! — произнесла Вика. — Король Лир, — она недобро улыбнулась Жене. — Ты чего такая дерзкая? Чем тебя мама обидела? — С чего вы решили, что можете вмешиваться в наши дела? — Женя бросила на неё колючий взгляд. — Вы для нас никто. — Почему же никто? Ты прекрасно знаешь, что я в отношениях с твоей мамой. И я её люблю. Вика смотрела на неё с мягкой иронией, в которой ощущалась некая снисходительность, словно она наблюдала за котенком, который безуспешно пытается запрыгнуть на слишком высокий для него диван. — О, боже, — Женя скривилась, как будто её сейчас вырвет. — Это мерзотнее, чем чай. — И что такого омерзительного в том, что я её люблю? — Вика усмехнулась. — А вы не понимаете? — с сарказмом спросила Женя. — Нет. Объясни, — легкая усмешка исчезла с лица Вики, и оно внезапно стало совершенно серьёзным. Женя презрительно изогнула губы и закатила глаза, всем своим видом демонстрируя, что считает диалог утомительным и отстойным. — Да вы сами знаете, что это извращение. Женщина должна любить мужчину, — чеканя каждое слово, произнесла она. — Видишь, ты не задумываясь, употребила слово «должна». Как будто это обязанность или приказ. Но это же абсурд, как можно указывать человеку кого любить. Сама посуди. Можно ли сказать — мать должна любить своего ребенка? Это же звучит дико. Правда? — Вика нахмурилась, скрестив руки на груди, и слегка наклонилась вперёд, внимательно вглядываясь в Женино лицо. Вместо ответа Женя пожала плечами. — Я не стану перед тобой оправдываться, — Вика налила себе ромашкового чая. — Я не считаю, что в моем отношении к твоей маме есть что-то ненормальное, — она сделала глоток и поморщилась. — То, что принято так называемым большинством, вообще не является истиной в последней инстанции. И когда ты повзрослеешь, ты поймешь, что люди очень сложные и чаще всего больные на голову создания. И совсем-совсем не вписываются ни в какие рамки. Действительно гадость, — она выплеснула чай в раковину. — Ладно, пожалуй, мне пора. Не ругайтесь, девочки, — она погрозила нам пальцем и встала. Женя промолчала. Я вышла следом за Викой в прихожую. — Может, ты останешься? Полшестого утра. Куда ты пойдешь? — сказала я, пока она натягивала пуховик. — Все хорошо в меру, — Вика весело подмигнула, приблизилась и коснулась губами моей щеки, а затем повернулась и вышла из квартиры. Заперев дверь, я с тяжелым сердцем вернулась на кухню. Женя, присев на подоконник, хмуро смотрела в окно. Я встала рядом с ней. Вика появилась во дворе через пару мгновений. Она стремительно шла, слегка подавшись вперед, словно бросаясь в объятия разыгравшейся вьюги. Ветви деревьев угрожающе раскачивались прямо над ее головой. Глядя на белеющий в темноте одинокий силуэт, я представила вдруг, что Вика уходит навсегда и почувствовала, как ноющая тоска сжимает мою грудь. — Кто тебе дороже? Я или она? — спросила Женя. Голос ее дрожал. Чувство вины вонзило в меня клыки, как голодный зверь, но я не собиралась становиться его добычей. — Ты для меня дороже всех. Но это не означает, что тебе можно диктовать мне с кем жить и ставить меня перед выбором, — резко ответила я и тут же смягчила тон. — Чай допей и спать ложись. Я тебе сейчас тазик принесу на всякий случай. Ничего не сказав, она взяла чашку и ушла. Тишину за окном разорвал громкий треск петарды; словно крик, разорвавший мрак, он моментально наполнил меня тревожным предчувствием.