Босиком по траве

Декабрь Светофор следил за мной немигающим, словно застывшим от холода, красным глазом. В зеркале заднего вида просматривалась длинная вереница машин с ярко светящимися в тумане фарами. Наверняка большинство из них направлялись туда же, куда и я — на гребаный отчетный концерт. Я чуть не застонала вслух, вспомнив, что мне придется общаться со своими приятельницами, активными «танцевальными» мамашами. И улыбаться. А также обсуждать прошедшие соревнования, цены на костюмы, чьи-то успехи или неудачи и, разумеется, проблемы переходного возраста. В момент, когда человек активно тонет в зыбучих песках собственных переживаний, ему не до светских бесед. Если Стрельниковой хотелось меня деморализовать, то ей это удалось. Ядовитые зерна сомнения упали на благодатную почву, принялись и начали бурно разрастаться на фоне запечатленных в памяти образов несчастных жертв роковой страсти. Перечитав несколько раз послание ВКонтакте, я почувствовала себя чуть ли не одной из тех трагических героинь, которым классики русской литературы с явным наслаждением ломали жизни на страницах своих романов. «Я словно бабочка к огню стремилась так неодолимо…», бла-бла. Так же как эти дурочки в любовном угаре я, радостно взмахнув крылышками, воспарила и напрочь оторвалась от реальности. Не зря Стрельникова посоветовала мне не обольщаться. В самом деле, на что я рассчитывала? Что Вика ради чувств ко мне навеки похоронит себя в нашей глуши? Даже если сейчас она отказалась от заманчивого предложения, кто даст гарантию, что она не согласится позже? В конце концов, сколько еще она сможет микроскопом забивать гвозди? А именно этим она и занималась, преподавая в нашем колледже. Наконец светофор словно нехотя мигнул и сменил свет на желтый. Я бросила взгляд на телефон. Пришло длинное послание от брата. С первых строк я поняла, что он не сможет прийти, и, не дочитав, нажала на газ. Мне уже сигналили сзади. Светофор презрительно воззрился на меня своим изумрудным оком. Видимо знал, от кого я на самом деле ждала сообщения, и осуждал за слабость. Промолчав сутки, Вика написала сегодня утром: «Зайди ко мне, поговорим нормально». И этого было достаточно для того, чтобы по моему телу пробежала волна сладких мурашек. Как я ни старалась обуздать свое воображение, мозг тут же начал генерировать буйные эротические фантазии на тему преступления и наказания, не имевшие никакого отношения к одноименному произведению. Собрав волю в кулак, я сухо ответила, что ухожу на концерт. А теперь жалела, что не договорилась увидеться вечером. Долго вариться в густом соку обид и домыслов — довольно утомительное занятие: мне требовалось выплеснуть накопившийся негатив и просто трахнуть ее наконец.

***

Мама жила в пяти минутах ходьбы от ДК. Чтобы минимизировать вероятность встречи со знакомыми, я, зная, с какой стороны она будет идти, обогнула здание и встала у наглухо закрытой двери с табличкой «Пожарный выход». От нечего делать сняла перчатки и написала в гугле «Йельский университет». Мама подошла как раз, когда я с тоской рассматривала остроконечные готические башни и белые облака, плывущие в синем небе Новой Англии. — Чего это ты здесь? Мне сразу же как в детстве захотелось спрятаться от ее цепкого взгляда. В руках она сжимала традиционный букет — каждый год после отчетного концерта она вручала любимой внучке именно белые розы. А после мы непременно шли в кафе «Чилаут». Наверное, больше моей мамы ритуалы любили только индейцы. — Воздухом дышу, — сказала я. — Простуду себе надышишь, — проворчала мама. — Коля звонил. Они не придут. Встречаются с каким-то главным… архи… мандритом… архи… епископом, нет, как-то иначе. Вроде, строить еще одну часовню у нас собираются. — Архиереем, — я усмехнулась. — Что-то ты, мамочка, плохо матчасть учишь. Смотри, Коля рассердится. — Ехидство не красит женщину, Тата, — парировала мама и, вздернув подбородок, направилась к парадной двери.

***

Стоило мне выйти из гардеробной, и я буквально лицом к лицу столкнулась с Викой. — Привет! — звонко произнесла она, снимая на ходу пуховик. — Ты… — начала я изумленно, но тут же осеклась, вовремя вспомнив про маму, которая остановилась рядом с нами и с любопытством разглядывала незнакомку. — Привет. — У меня десятый ряд, — Вика помахала билетом перед моим лицом. — А у тебя? — в серых глазах плясали веселые искры. Она явно получала удовольствие от моего смятения. Озорство в ее взгляде бесило до зубовного скрежета, но тем не менее, чего там лицемерить, я была безумно рада ее видеть. — Третий. Видимо, решив не выделяться и соответствовать местному тренду, она нарядилась в темно-синее строгое платье с серебристыми декоративными пуговицами. Я и понятия не имела, что в ее гардеробе имелись в наличии такие вещи. — Можешь сесть с нами, — предложила я равнодушным тоном, непроизвольно представляя, как стягиваю с нее этот странный «мундир». — У нас есть два лишних билета — брат с женой не смогут прийти. — Спасибо. С удовольствием, — Вика широко улыбнулась моей маме, которая продолжала пристально ее разглядывать. Сто процентов, вычислила по говору, что Вика приезжая. — Сейчас только одежду сдам. Как только она скрылась в гардеробной, мама спросила: — Это кто? — Вика. Преподает у нас в колледже английский. Я тебе говорила про переводы. — Это которая москвичка? Еще в прошлом году я сообщила маме, что у меня появился дополнительный заработок, благодаря новой преподавательнице из Москвы. Тогда я еще была «чиста и невинна» и могла произносить ее имя спокойно, не краснея. — Да. — Хм, — мамино лицо приобрело пренебрежительное выражение. — Женька мне говорила недавно, что ты постоянно у нее торчишь. А вот это стало для меня неприятным сюрпризом. Хотя, вряд ли, конечно, Женя выразилась именно так. У моей мамы была привычка редактировать чужие высказывания, подстраивая их под нужный контекст. — Что значит торчу? Я, между прочим, деньги зарабатываю! Возмущение вышло вполне натуральным — в конце концов, мы ведь и вправду занимались переводами. То есть, еще и переводами. — И чего вдруг ей концерт этот понадобился? Мамин враждебный настрой можно было объяснить чем угодно: например, тем, что у нас на периферии москвичей традиционно недолюбливали. Либо она почувствовала, что я в Викином присутствии веду себя как-то иначе. Кто знает, вдруг, от меня в данный момент исходит некий любовный вайб и мама уловила его с помощью особого материнского ультразвукового локатора. — А им всем он зачем? — я кивнула на людей, толпящихся у входа в зал. — Можно подумать, в нашем городе много других развлечений. — Ну что, пошли? Викина ладонь легла между моими лопатками, я непроизвольно вздрогнула и шагнула в сторону. — Знакомьтесь. Это Валентина Николаевна — моя мама, — бойко объявила я, старательно скрывая охватившее меня смущение. — А это Виктория Эдуардовна… — я запнулась. — Моя подруга. — Можно просто Вика, — вставила Вика, неестественно широко улыбаясь. — Спасибо, но я предпочитаю обходиться без фамильярностей, — отрезала мама и двинулась в сторону ближайшего входа в зал, гордо неся в руке букет цветов. На посту у распахнутых дверей стояли хмурые тетки в синей униформе. — Ой, смотри, у нас одинаковый дресс-код, — тихо произнесла Вика мне на ухо, как только мы миновали контроль. — Надеюсь, тебя возбуждают билетерши… Она говорила шепотом, но мне показалось, что последняя фраза прозвучала чересчур громко. — Танюша, привет, — Алена, мама Юли, Женькиной подруги, помахала мне со второго ряда и тут же обратилась к моей маме. — Здравствуйте, Валентина Николаевна. Здороваясь, я успела многозначительно наступить Вике на ногу. Едва слышное ойканье тут же заглушило мамино нарочито приторное «Здравствуй, Аленушка!» Видимо, специально, чтобы Вика, ощутив контраст, поняла, кто для мамы «свой», а кто «чужой». Мы уселись в кресла, обитые бордовым велюром. Разумеется, я заняла место посередине, чувствуя себя не то чтобы между Сциллой и Харибдой, но достаточно напряженно. Мама продолжала ворковать с Аленой, которая тем временем с любопытством посматривала на Вику. От ее взгляда я ощущала себя так, словно переодевалась в комнате без занавесок на окнах. За кулисами происходила суетливая возня: кто-то стучал по микрофону, прыгал и шептался. А возле пульта звукооператора в центре зала все еще колдовал над кабелями электрик. Несмотря на то, что концерт должен был начаться еще четверть часа назад, публика не роптала — все давно привыкли к тому, что мероприятия в ДК никогда не начинаются вовремя. Ни для кого не было секретом, что у местного инженера были проблемы с алкоголем, а аппаратуру не меняли со времен перестройки. — Слушай, это прямо шедевр соцреализма. Вика начала фотографировать гигантскую фреску, украшающую боковую стену: могучие пролетарии с бицепсами, которым позавидовал бы любой фанат бодибилдинга, забивали огромными кувалдами сваи, таскали бревна и варили сталь, в то время как фигуристые колхозницы в кумачовых платках и широких юбках пололи, сеяли и собирали урожай. Одна, самая румяная, прижимала младенца к груди, стыдливо замаскированной связкой колосьев. На фоне тружеников водили хороводы люди в национальных костюмах и праздно разгуливали мужчины в штатском — символизируя собой то ли представителей научной интеллигенции, то ли сексотов. Живописную композицию обрамлял орнамент из гербов союзных республик и пятиконечных звезд. — Винтаж, ага, — я тоже взяла телефон и сняла самый интригующий фрагмент композиции — в самом углу возле колонны обнимались двое мужчин в рабочих комбинезонах — белокожий и смуглый. Рука смуглого вызывающе лежала на заднице белокожего. Возможно, энский Рафаэль был коварным геем-пропагандистом, а может, просто именно так он видел братскую дружбу народов, но с тех пор, как я еще в школьном возрасте заметила эту пару, она всегда притягивала мой взгляд. «Смотри)))). Только не комментируй вслух», — написала я в Ватсапе и послала снимок. Склонившись над телефоном, Вика улыбнулась краешком рта и быстро напечатала: «Какой ужас!)) Здесь же дети!))))». Я ухмыльнулась в ответ. — Ну и как вам у нас в Энске? Нравится? — закончив общаться с Аленой, мама переключила внимание на новый объект. — Очень, — произнесла Вика абсолютно серьезным тоном. — И не удивительно, — сказала мама. — У нас тут люди замечательные. Простые, душевные. — Неиспорченные, — вставила Вика. — Да-да, именно, — мама одобрительно кивнула. — Но, конечно, вам здесь, наверное, скучновато, — с неискренним сочувствием добавила она. — Да и климат у нас суровый. Не каждый способен выдержать. Мама обладала талантом загонять собеседника в смысловой тупик. Я и сама не раз попадалась в искусно сплетенную из противоречащих друг другу фраз паутину. Иногда мы шутили, что это ей, а не Коле нужно было идти в адвокаты. — Ничего страшного, — Вика улыбнулась. — Мне есть, чем заняться. А что касается климата — как там поется… у природы нет плохой погоды. — И почему же именно Энск? У вас здесь родственники? Покончив с философской прелюдией, мама уже без околичностей перешла к сбору анкетных данных. — Нет. Просто хорошая знакомая из Москвы сдала мне квартиру, которая досталась ей в наследство. — Хм, — произнесла мама многозначительно. — И что же вас побудило уехать так далеко от дома? Если не секрет. — Когда уже начнется этот чертов концерт? Что они там тянут? За это время уже можно было провести оптоволокно по дну океана! — выпалила я и обернулась. Стоя за пультом, электрик и звукооператор обсуждали что-то, оживленно жестикулируя. Жаль, я не умела свистеть. — Не секрет. Решила сменить обстановку… — сказала Вика. И в этот момент в зале погас свет. Публика выразила свой энтузиазм жидкими хлопками. — Ну наконец-то! — вырвалось у меня. Из темноты раздался мамин голос. — А вы, Виктория, танцами не занимались? Теперь она решила слегка ослабить хватку и сменить тему, чтобы потом внезапно вернуться к интересующему ее вопросу и вытащить из собеседника нужную ей информацию. Я хорошо знала эту ее тактику. — Нет, я на плавание ходила пять лет. И в последний год завела роман с девчонкой из команды, вспомнила я Викин рассказ. — Это очень полезно, — с воодушевлением произнесла мама. — А вот Тата гимнастику, к сожалению, бросила — силы воли не хватило. Женечка, слава богу, характером в меня, не сдается, идет к поставленной цели. — Уверенным шагом и с прямой спиной, — вставила я с иронией и пояснила Вике. — Мне было семь, и я думала, что попала в ад. Занятия в секции были для меня пыткой — с тренершей — жилистой злобной теткой с седеющими волосами, собранными в конский хвост, у нас сразу не сложилось. Мне не нравилось, когда на меня кричали, а ей, что я висела на брусьях как «мешок с дустом» и никак не могла сделать нормальное сальто. Свет снова зажегся, и около сцены появился ведущий, опасливо подул в микрофон, а потом весело извинился за задержку и пообещал, что концерт начнется через пять минут. — Смотри, это Евсеева, наш руководитель, — сказала я Вике и кивнула Ирине Борисовне, которая быстрым шагом шла к сцене. — Подурнела после развода, — отметила мама. — А по-моему, расцвела, — возразила я просто из принципа. На самом деле никаких изменений в облике Евсеевой я не заметила. Такая же сухощавая, подтянутая и бодрая. Ну разве что из каштановой превратилась в огненно-рыжую и сняла обручальное кольцо. Телефон завибрировал. Женя прислала сообщение: «Мирохина до сих пор нет. Ещё и недоступен (((Тётя Лена пришла? Она должна сидеть где-то рядом с вами». Я повертела головой, но маму Дани не обнаружила. «Нет еще. Не переживай, сейчас я ей напишу», — ответила я. Занавес открылся, заиграла песня в исполнении Madcon. На сцене появился старший состав «Контраста». Я опустила мобильник на колени и отправила смс Лене. Странно, она никогда не опаздывала, да и Даня всегда был пунктуальным мальчиком. — Нищета и блеск! — пробормотала Вика, глядя на девушек в коротких мини-юбках с кистями до середины бедра, топах крест-накрест и перчатках до локтей. В отличие от них юношей одели скромнее: в черные брюки и водолазки. — Не могу понять, где Женя. Они все так разукрашены, что не различить. — В первом ряду, в центре. Глядя на то, как танцует моя дочь, я всегда испытывала смешанные чувства. Гордилась ею и при этом немного боялась — вдруг оступится и собьется с ритма. Даже самые мелкие промахи она воспринимала болезненно. Может, дело было в маме и в Евсеевой — они все время внушали Жене, что она обязана быть лучше всех. — Вот погодите, увидите, как Женечка с Даней танцуют вальс — это непередаваемо! — сообщила мама Вике, когда номер закончился. — В прошлом году они заняли первое место в области, — в тоне ее сквозило неприкрытое самодовольство. Впрочем, она имела на это право — идея отдать Женю в танцы принадлежала ей, а после того, как я развелась, они с Колей взяли на себя часть расходов — покупали ей рейтинговые платья и туфли. Мой телефон завибрировал входящим. «Даня в больнице. Передай, пожалуйста, Ирине, что его не будет. Извините нас», — прочла я сообщение от Лены. — Сольник отменяется, — я переслала сообщение Евсеевой и Жене и торопливо встала. — Нужно перезвонить. Я на минутку. — Что такое? — всполошилась мама. — Что значит отменяется? — Даня заболел… я скоро вернусь. В вестибюле я набрала Мирохину. Моментально ответив на звонок, она начала говорить, прежде чем я успела что-то спросить. — Даня в больнице с сотрясением со вчерашнего вечера. Извини, Тань. Я в таком шоке, что забыла предупредить. Совсем из головы вылетело, что сегодня концерт… Когда наши дети были младше, мы с Леной довольно тесно общались, даже пытались дружить семьями, но после моего развода как-то естественным образом отдалились. — Да фиг с ним, с концертом. Что случилось? — спросила я. — Избили его, — с горечью произнесла она. — Двое мужиков в парке напали и избили. — В смысле напали? Почему? Грабители? — Нет… — она помолчала, а потом сказала: — Ладно, все равно болтать будут. Лучше уж ты от меня узнаешь. — Если ты не… — начала я, но она не дала мне закончить фразу. — Ты же, наверное, догадываешься, что он у меня не такой как все. — Нет, то есть да… но при чем тут… — я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она даже вслух произнести стеснялась слово «гей». Несчастная женщина. Несчастные мы все. — Почему ты решила, что именно по этой причине? Мне очень сейчас хотелось, чтобы она ошибалась. Чтобы ей просто показалось. Чтобы дело было совсем не в этом. — Ох, Тань, — Лена тяжело вздохнула. — Это же не случайность. Он на форуме местном познакомился с каким-то Стасом, на год его старше мальчик. Договорились встретиться возле памятника героям революции в семь. И ровно в семь двое мужиков подошли. Спросили, ты Данила? Даня попытался убежать, они его догнали, на землю повалили. Обзывали его… ногами били, — Лена заплакала. — Уроды, подонки. Он весь синий, нос сломан. Я начала утешать ее, но она зарыдала еще сильнее и произнесла в трубку: «Это все я виновата. Родила его таким!», и меня взорвало: — Каким, Лена? Каким? Ты хоть соображаешь, что несешь? У тебя прекрасный сын! Талантливый, умный, красивый. Не смей его стыдиться! — заорала я. Билетерша, сидящая на стуле у двери, встала и направилась в мою сторону. Пришлось ретироваться в холодный предбанник. В узком небольшом пространстве между внешней и внутренней дверью было накурено, несмотря на запрещающую табличку. Зато шумоизоляция за массивными дверьми была самая что ни на есть подходящая. — Да как тут не стыдиться, — Лена всхлипнула. — Артем мой вообще с ума сходит… год уже с Данилой не разговаривает. Тот сдуру признался ему, а я ведь говорила: не надо, Данечка, папе ничего говорить. Но он же упрямый! Заладил: не буду я врать, если он меня любит, примет таким, как есть… а тот не может, не может он, — она опять зарыдала. — Ну успокойся, успокойся… все наладится, — у меня у самой на глазах выступили слезы. — Можно нам его навестить? — Если хотите. Он в хирургии, пятнадцатая палата. Я тебе напишу часы посещений. Спасибо, Таня. Все, извини, не могу сейчас… Артем пришел. Она резко оборвала разговор. Я приоткрыла дверь предбанника и высунула голову наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Посмотрела на падающие с неба тяжелые хлопья мокрого снега и представила, как Даня окровавленный лежит, скорчившись на белой дорожке у памятника, а его бьют и бьют коваными ботинками по нежному, как у девочки, лицу. Вернувшись в зал, я сказала маме и Вике: «У Дани сотрясение мозга, его избили хулиганы». — Ужас какой, — выдохнула мама. — Совсем уже эти подростки распоясались. На нас начали оборачиваться. — Мам, потом, — я похлопала ее по руке. — Мы мешаем. Два Жениных сольника заменили старыми групповыми номерами. С маминого лица не сходило выражение разочарования, когда она наблюдала за тем, как под музыку из «Амаркорда» девочки крутят над головами разноцветные зонтики. Я же только делала вид, что смотрю на сцену — в голове звучали слова Лены — неужели моя мать когда-нибудь произнесет то же самое.

***

После концерта я, цинично пользуясь случаем, предложила отменить поход в кафе: «Наверное, у Жени сейчас не то настроение». — Вот еще! — фыркнула мама. — У ребенка стресс. А ты хочешь лишить ее удовольствия! — Присоединишься? — спросила я у Вики, желая, чтобы она согласилась и в то же время отказалась. — Не знаю… Вика вгляделась в мое лицо так, словно пыталась определить по глазам, чего я хочу на самом деле. И в этот момент к нам подошла Женя. Она уже переоделась в джинсы и свитер, но не смыла косметику. — Ну что, идем в «Чилаут»? — спросила она, улыбаясь. И тут же заметив Вику, приподняла изумленно брови: — Ой, вы тоже тут? А мама не говорила, что вы придете. — Она была не в курсе, я спонтанно решила, — Вика чуть наклонила голову вбок и с легкой улыбкой на губах произнесла. — И не пожалела. Ты молодец. Не ожидала, что у вас такой уровень здесь. Мама усмехнулась: — Ничего удивительного. Большинство талантливых людей родом из провинции. Вы что ж думали, они кадриль под гармошку только умеют. — Жаль, вы сольников моих не видели, — Женя застегнула куртку. — Вам бы точно понравилось. Идете с нами в кафе? — Конечно, идет, — твердо сказала я. — Конечно иду, — Вика подняла руки, изображая, будто сдается. «Чилаут» было одним из немногих заведений, где не продавали спиртное, поэтому по умолчанию считалось «детским». Однако оформлено оно было достаточно эклектично. С фотопортретов, развешанных на стене, на посетителей смотрели смеющиеся, грустные, испуганные, гневные, плачущие женские лица. А на другой стене гуашью в стиле примитивизма намалевали подсолнухи, речку и довольно унылого рыбака с удочкой, сидящего на берегу. В центре зала размещались настольный аэрохоккей, несколько игровых автоматов и разноцветные пластиковые столики для детей. — Так где Данилу избили? — спросила мама, когда мы уселись и сделали заказ: ей бельгийские вафли, мне и Вике кофе, а Жене мороженое. — В парке, — коротко ответила я. Вика нахмурилась, она уже знала, что именно произошло — я успела ей рассказать по дороге, пока мама разговаривала с Женей. — Какой кошмар, — мама сокрушенно покачала головой. — Видишь, Женечка, я тебе сколько раз говорила, не гуляй поздно. Женя что-то пробурчала в ответ, не поднимая глаз от телефона. Видимо, переписывалась с Ромой, который валялся дома с гриппом. Хотя не исключено, что с Сережей из Владивостока. — Надо быть осторожнее, — продолжила мама назидательным тоном, обращаясь уже к нам с Викой. — Меня, например, Танин отец всегда вечерами встречал. Когда училище закрыли, а его уволили, я и в бухгалтерии на заводе бетонном работала, и в кооператив еще один устроилась. Каждый день заполночь возвращалась. Мне вспомнилось, как отец вставал с дивана, на котором в последний год своей жизни проводил большую часть времени, надевал старую армейскую куртку и шел на остановку. Он и меня встречал. Стоял во дворе, в проходе между домами, где часто собиралась шпана. В темноте, я, нетрезвая, возвращалась со студенческих вечеринок, видела отца, курящего дешевые папиросы без фильтра (обычные он перестал себе позволять), и сердилась. Стеснялась его — внезапно постаревшего, сутулящегося так, словно он намеренно старался скрыть военную выправку. Меня многое в нем тогда раздражало: ставшая вдруг шаркающей походка, седая борода, которая абсолютно ему не шла, тоскливый, как у пса, выброшенного из дома хозяевами, взгляд. Мне часто хотелось крикнуть ему: «Стань таким, как раньше! Я тебя больше не узнаю». Я была эгоистичной, черствой малолеткой, и уже никогда не смогу ничего исправить и рассказать, как сильно любила его на самом деле. — В девяностые страшно жить было. Не то что сейчас. Спасибо Путину. Порядок навел, — мамино лицо на мгновение осветилось умилением. — Но без мужчины, конечно, тяжело в любое время. Все-таки женщине нужна опора. Вы согласны? Она вперила в Вику испытующий взгляд. — Да, вроде, я пока неплохо сохраняю равновесие, — отшутилась та. — И не страдаю от того, что не замужем. — Типичная ошибка современной молодежи. Вы уж простите, что я вас к ней причисляю, для меня вы еще совсем юная. У нее в распоряжении всегда находилось несколько систем координат — в другом измерении я, Викина ровесница, была «уже не девочка». — Эти ваши феминистские убеждения, понятно, конечно, откуда, — мамина рука взмыла в воздухе, указывая куда-то, где по ее мнению располагался проклятый запад, при этом она чуть не смахнула креманку с Женькиным мороженым. — Вы разведены? — Я никогда не состояла в браке. — Мама, прекрати, — одернула я. — Тебе что, больше не о чем поговорить? — Нет, ну отчего же. Я просто пытаюсь понять, о чем думает твоя подруга. Неужели вам не хочется создать семью? Детей завести. В чем смысл вашей жизни? Для кого вы живете? — Для себя, конечно. А вы разве нет? — Я? — мама опешила. — Я? — повторила она еще раз и даже посмотрела по сторонам, словно призывая невидимых свидетелей, которые должны были зафиксировать смехотворность и нелепость вопроса. — Да. Вы. Вика с невозмутимым видом отхлебнула эспрессо. А я свой выпила залпом, обожглась и со стуком поставила пустую чашку на блюдце. Как остановить несущийся на полной скорости локомотив? Прервать этот диалог было уже невозможно, он назревал с того самого момента, как мама увидела Вику и безошибочно распознала в ней источник дурного влияния. — Для своих детей и внуков, разумеется, — мама посмотрела на Женю, будто ожидая от нее подтверждения, но та по-прежнему была не с нами — кривя губы в глуповатой улыбке, она лихорадочно набирала текст в телефоне. — Но вы ведь получаете от этого удовольствие? — спросила Вика. — Это делает вас счастливой? — Естественно! — Значит, вы завели семью, чтобы стать счастливой. То есть сделали это для себя. Чтобы удовлетворить свою потребность в любви. Но для этого не обязательно выходить замуж. И рожать детей. Мама отодвинула от себя тарелку с недоеденной вафлей. — Понятно, — наконец сказала она. — Вы уж извините, конечно, но такая философия ведет общество к моральному разложению. И вырождению. Вика развела руками и улыбнулась. — Не переживайте. Таких, как я, немного. Большинство людей все делают как положено. Заключают браки и размножаются, — она даже не пыталась замаскировать иронию. — Очень надеюсь, что вы измените свою точку зрения. Пока не поздно… — сухо сказала мама. Она повернула голову ко мне. — Думаю, что мне пора идти. Женя… Женя отреагировала на оклик машинальным кивком. Я похлопала ее по руке. — Оторвись от телефона и попрощайся нормально с бабушкой. Пока они обнимались, я попросила счет, и Вика достала кошелек. — Не надо, — отрывисто бросила я и, встав со стула, подошла к маме, чтобы помочь ей надеть пальто. — Позвони мне, когда будешь дома, — строго потребовала она. — И смотри, осторожнее за рулем. Скользко. — Хорошо, — сказала я. — Ты тоже аккуратнее иди. — Ты ведь заедешь ко мне? — спросила Вика, когда мы перед уходом зашли в туалет. — После того, как завезешь Женю. Она стояла у раковины и мыла руки. Я тоже открыла кран. — Зачем? Мне кажется, ты сейчас была максимально откровенна с моей мамой, когда объясняла ей, что тебе никто не нужен. Я принялась ожесточенно намыливать ладони. Вика выключила воду и взяла салфетку. — Мне не нужны муж и дети… Тань, ну хватит. Я знаю, что должна была рассказать тебе про этот грант. Но я не собиралась ей отвечать и поэтому посчитала, что это лишняя информация. Не хотела тебя накручивать. В этот, можно сказать, почти драматический момент, в туалет вошла женщина с мальчиком лет пяти. Не глядя на нас, она завела его в кабинку. Вытирая руки, я, понизив голос, ответила: — Не надо за меня решать, хорошо? Я не хочу отношений, в которых от меня что-то утаивают, что-то недоговаривают. Это унизительно. Ты что, не понимаешь? — прошипела я. — Понимаю, — громким шепотом ответила она. — Обещаю, это больше не повторится. Прости меня. В туалет, как назло, вошли еще две тетки. Одна из них сразу подошла к зеркалу и начала поправлять макияж. Вика тоже вытащила из сумки помаду. Наши взгляды встретились в отражении, и я, обнаружив в ее глазах почти искреннее раскаяние, кивнула. «Но притворитесь! Этот взгляд все может выразить так чудно! Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!»