Босиком по траве

Ноябрь На следующий день колено все еще побаливало, а на душе скреблись кошки. Настя ушла на больничный, ничего мне не сообщив. Я узнала об этом утром, увидев расписание замен. Встревожившись, я сразу же спросила ее в ватсапе, что случилось. Она ограничилась кратким «Вирус», а я написала «Выздоравливай» и послала поцелуй, чувствуя себя туповатым голубем, который никак не может выпустить из клюва оливковую ветвь. Завуч тоже заболела, поэтому запланированный вынос мозга, назначенный после второй пары, отменили, строго предупредив: «Незаполнение учебных журналов до 01/12 повлечет за собой дисциплинарную ответственность». Салтан относился к «интернетам» с недоверием и требовал, чтобы отчетность в колледже велась на бумаге. Однако в министерстве плевать хотели на фобии нашего директора и настаивали на внедрении цифровых технологий. Так что нам приходилось дублировать данные в криво сделанной, вечно зависающей программе. Из-за этой канители в конце семестра у многих накапливались «должки», и в итоге к заветным ячейкам, в которых хранились винтажные, похожие на гроссбухи, журналы с толстыми желтыми страницами, выстраивалась настоящая очередь. Вика каким-то образом умудрялась совмещать бурную личную жизнь и ведение документации, а вот я с начала года успешно прокрастинировала. Но больше времени откладывать «на потом» не было — нужно было срочно выставить оценки. Поэтому несмотря на то, что из-за вчерашнего инцидента мне совершенно не хотелось светиться на публике, после занятий я все же направилась в учительскую, ощущая себя при этом Иисусом, идущим по Виа Долороза. Из приоткрытой учительской двери доносились голоса — один из них, самый визгливый и тонкий, принадлежал Кравцовой. Этого было достаточно, чтобы мой пульс резко участился, а в солнечном сплетении заныло от нехорошего предчувствия. Первым инстинктивным желанием было развернуться и убежать. Но вместо этого я заставила себя толкнуть дверь и войти. В комнате было полно народа и как обычно пахло дешевым кофе, пончиками, чьими-то приторно сладкими духами и сплетнями. В мусорном ведре торчали промасленные коробки, испачканные джемом. Никто из присутствующих не обратил на меня внимания. Большинство сидело, обложившись журналами и своими конспектами, кое-кто тихо матерился возле компьютеров. Некоторые просто болтали, коротая время до звонка. Кравцова общалась со своей лучшей подружкой Мирошниченко — преподавательницей географии и совсем молоденькой девицей Алиной, читающей у нас обществознание. Алина, судя по всему, была весьма ушлой: быстро сориентировавшись в местной обстановке, она сразу примкнула к «здоровому ядру коллектива» — так Салтан на одном из совещаний назвал тех, кто с энтузиазмом поддерживал все распоряжения руководства, а попросту говоря, умело лизал начальству задницы. В ячейках из нужных мне журналов обнаружилось только два. И поскольку выносить «ценные документы» из учительской запрещалось под страхом увольнения, я достала их и начала озираться по сторонам в поисках места, где можно было бы приткнуться. Единственный свободный стол нашелся в непосредственной близости от зоны отдыха. Именно там как раз и сидела Кравцова со своей компанией. Стараясь не встречаться с ней взглядом, я уткнулась в свою тетрадь и начала переносить оценки, краем уха слушая трескотню за спиной. При этом меня не покидало ощущение, что между моих лопаток скользит красная точка снайперского прицела. Они разговаривали о зимнем отдыхе в Сочи — именно туда умудренные жизненным опытом матроны советовали навострить лыжи девице Алине, уверяя ее, что на горных склонах Розы Хутора пасутся стада солидных состоятельных мужчин. — С твоей внешностью у тебя все шансы, — убеждала ее Мирошниченко. — Шапочку повеселее наденешь, костюмчик поярче, и все. Любой с лыжни сойдет от восторга. — Да я кататься не очень умею, — Алина, отчество которой я никак не могла вспомнить, смущенно хихикнула. — Вот и очень хорошо, — сказала Кравцова. — Как увидишь классного мужика, падай в сугроб и тяни ручки. — Слабые женщины — это как раз то, что они любят, — безапелляционно заявила Мирошниченко. — Ну я не зна-а-аю, — явно кокетничая, протянула Алина. — Я цены смотрела, дороговато. В Турцию дешевле. — В частном секторе посмотри. В Турции женатые с семьями отдыхают, тебе это не надо. А на горнолыжный курорт ездят успешные одинокие мужчины. В основном, — Мирошниченко вздохнула. — Мне бы твои годы. Я смутно помнила, что у Любови Николаевны какие-то проблемы в семье. То ли у мужа кто-то появился на стороне, то ли он пил, а возможно, все было в комплексе. — А что, Любовь Николаевна, вас нарядить соответствующе, и будете вылитая Рози Миттермайер , — встрял подошедший к ним Печенкин. — Только краше. Печенкин прижимал к груди журнал группы 114-А, в котором у меня точно и конь не валялся. — Рози Миттермайер — это кто? — вскинулась девица Алина. — Актриса? — Почти угадали, — весело рассмеялся Печенкин. — Знаменитая немецкая горнолыжница, двукратная олимпийская чемпионка, между прочим. — Сейчас погуглим, — угрожающе-игривым тоном пообещала Мирошниченко, вытаскивая телефон. — Проверим, с кем вы там меня сравниваете. — Семен, вам журнал еще нужен? — спросила я, и Кравцова тут же по-птичьи дернула головой и метнула взгляд в мою сторону. — Мне ненадолго. — Ненадолго — понятие относительное, Танечка, то, что для одного миг, для другого — вечность, — Печенкин галантно положил передо мной журнал. — Берите, пользуйтесь и ни в чем себе не отказывайте. — Спасибо большое, — я открыла гроссбух и начала искать свою страницу. — А подруга ваша где? Может, он и спрашивал без всякого подвоха, но какого черта именно сейчас? — Шпакова на больничном. В конце концов, Настя все еще моя подруга. И всем это известно. Я лихорадочно перелистывала страницы: «Литература» как назло никак не находилась. — Не-е, — протянул Печенкин. — Я про Викторию… она у моих ведет. Там с оценками караул, хотел попросить, может, проявит щедрость. — Да ладно, Любовь Николаевна точно красивее! — воскликнула Алина, рассматривая вместе с Мирошниченко фото горнолыжницы в гугле. — Но что-то есть. Правда, Светлана Павловна? — обратилась она к Кравцовой. Та, будто нехотя покосившись на экран, лишь пожала плечами: «Вообще не похожа». Видно было, что наш с Печенкиным диалог занимает ее куда больше. Забавно же смотреть, как я верчусь ужом на сковородке. «Сука», — подумала я и вместо того, чтобы отделаться коротким «Не знаю», ответила, намеренно повысив голос: — Виктория сейчас с олимпиадниками занимается в триста первой. Будет там до четырех. В четыре мы договорились встретиться, забрать Женю с танцев и поехать вместе с ней в ТЦ, поесть суши. — Вот опять мы свое время тратим на эти олимпиады, а толку? Премии кидают, как подачки, и то еще и не всем. Когда уже надбавку утвердят от региона, — неожиданно Маша Клиновая, до сих пор остервенело клацающая кнопками клавиатуры, подключилась к беседе. — Семён, вы не в курсе? Неужели власти не видят, какие цены и какая у преподавателей зарплата? Мне стало смешно. Тихое роптание педагогов, привыкших тянуть свою лямку за копейки, напоминало музыку, звучащую легким фоном в ресторанах во время ланча. Никто из власть имущих не обращал на него внимания. — Не в деньгах счастье, Мария Ильинична, — меланхолично ответил Печенкин. Мой телефон громко пискнул входящим. «What's up?», — Вика словно почувствовала, что о ней только что говорили. Я написала: «Я в учительской, выставляю оценки. Тебя тут Печенкин хочет», — и занялась журналом. — Вам легко говорить, — Клиновая горестно усмехнулась. — У вас детей нет. На Марии Ильиничне их висело трое, плюс ипотека и безработный муж. Поэтому она пахала на две ставки и напоминала мне белку, бегущую в колесе Сансары. — Ну так, Маша, ты сама виновата. Отправила бы своего лентяя на вахту, — равнодушно посоветовала Кравцова. — Какая вахта. У него же язва, — вскинулась Клиновая. — Ему диета нужна. — Ну вот, мы, как всегда, мужиков щадим! А они нас? — встряла Мирошниченко. — Все это ерунда. Вы видели расчетки мастеров? В два раза больше нас получают, и нихрена не делают, — Кравцова налила в чайник воду и, включив его, открыла дверцу шкафа. — А что, все уже подъели? Даже печенья не осталось. — Поздно вы пришли, Светлана Павловна, — ухмыльнулся Печенкин. — Про мастеров, это в точку. Работа не бей лежачего. Задание дают, а сами чаи гоняют, — Мирошниченко взяла свою чашку и тоже подошла к буфету. — И мне плесни кипятку, Свет. В ватсапе Вика спросила: «А ты?)))» «Тебе мало Печенкина?))» Я добавила смайлик с ехидно высунутым язычком. — Если бы только чаи! — Кравцова понизила голос. — От некоторых так перегаром разит, стоять рядом невозможно. Она разлила кипяток по чашкам и бросила в них пакетики «Лисмы». — Мужики-то ладно, хуже, когда женщины за воротник закладывают… — мрачно изрекла наша физручка Алла Лаврентьевна. — Мой, вон, оболтус месяц назад познакомился с одной. Отрыл на помойке красавицу. Мамаша — алкашка конченая, отца нет и не было никогда. Я ему — глаза раскрой! А он — что мне ее мать, главное, что Аленка хорошая. Алена — пизда палёна! — повторила она с нескрываемым отвращением. — Кошмар, — выдохнула сердобольная Клиновая. — Не дай бог такое. Любовь Николаевна отхлебнула свой чай и поморщилась. — Я говорю, для того, что ли, тебя рожала, чтобы ты вот такое мне в дом привел? — воодушевленная сочувствием коллег Алла Лаврентьевна все больше входила в раж. — Говорит, ну раз так, пойду к ней жить, — она возмущенно отшвырнула ручку. — И пошел, стервец. — Не загоняйся, Алка. Сейчас такое время. Радоваться надо, что девушку выбрал, а не парня, — едко выдавила Кравцова. В груди у меня неприятно похолодело. — Ну разве что, — Алла Лаврентьевна хмыкнула. — Спасибо, утешила. — А вот, предположим, ваш сын начал встречаться с хорошим мальчиком из очень обеспеченной семьи, — начал размышлять вслух Печенкин. — Вас бы это больше расстроило или меньше? — Господи, Семен, типун тебе на язык! — рассерженно выпалила та. — Павлик у меня нормальный, слава богу. Без отклонений. — Я гипотетически, — не унимался он. — Даже думать о таком не хочу. — А я бы своему Генке сказала, ты мне не сын, — лицо Кравцовой брезгливо скривилось. Она скосила на меня взгляд, уже в открытую следя за моей реакцией. — И из дому бы вышвырнула. — Ой, я не знаю, — протянула Клиновая, у которой старшему мальчику было всего восемь, — может быть, это как-то лечится. Я вот за своих переживаю, если честно. Сейчас ведь даже в мультиках диснеевских эта гадость. — Следить надо, Маша, за тем, что дети смотрят, — назидательно произнесла Кравцова. — Американцы специально нас на эту дрянь подсаживают. — Так а зачем им это? — изумилась Клиновая. — Да как зачем? Ты что, не понимаешь? — язвительным тоном сказала Кравцова, при этом глядя на меня, а не на свою собеседницу. — Превратят парней в геев или трансов. Кто в армии служить будет? Государство ослабнет! Вот тут-то они наши природные ресурсы к рукам и приберут. Пока мужики будут губы красить, а женщины вместо того, чтобы детей рожать — друг с дружкой обжиматься. Судя по тому, с каким любопытством посматривали на меня Мирошниченко и девица без отчества, Кравцова уже разболтала про нас с Викой «ближнему кругу». Интересно, чего они ожидали? Что я от испуга мимикрирую под цвет обоев? Меня охватила ярость. — Александр Македонский был геем, — подлил масла в огонь Печенкин. — Ничего так воевал. — Да какая разница? — взвилась Кравцова. — Мало ли что там у греков творилось. В России такого не было. У нас, слава богу, моральные устои в порядке всегда были. — Что за чушь? — не выдержала я. — Почитайте про Ивана Грозного и Федора Басманова, к примеру, это общеизвестный факт. Вы то уж, как историк, должны быть в курсе. В воздухе повисла звенящая тишина. — Все это лживые домыслы, не имеющие к истории никакого отношения, — произнесла Кравцова и, приподняв бровь, посмотрела на Мирошниченко взглядом «Я же говорила». — Не стоит повторять эти мерзости. Мне удалось изобразить презрительную усмешку. — Кому-то же надо бороться с невежеством. Считайте, что у меня такая миссия. Печенкин тихо присвистнул, на лице его засияла восторженная улыбка. Возможно, он был на моей стороне, а может быть, ему просто нравился cat fight. У этого клоуна сложно было что-то понять. Все остальные напряженно молчали, даже страницами перестали шуршать. — Не удивлена, что вас это задело, — язвительно парировала Кравцова. — Учитывая ваши наклонности… Наверное, если бы кто-то в этот момент поднес к моему лицу спичку, она бы загорелась. Я не ожидала, что слово «наклонности» может так противно звучать. — А меня, напротив, очень удивляет, как у людей с высшим образованием может быть такое пещерное мышление! И такой неприличный интерес к чужой личной жизни, — я встала, положила свои вещи в сумку и направилась к выходу, сопровождаемая тяжелым молчанием. Уже закрывая за собой дверь, я успела расслышать недоуменный голос Аллы Лаврентьевны: — Так я не поняла, Свет, ты вообще на что намекала? *** Как только мы с Викой встретились в вестибюле, я дрожащим от нервного перевозбуждения голосом рассказала ей, что только что случилось в учительской — Ну зачем так жестоко-то? — Вика деланно покачала головой, изображая осуждение. — Ты бы еще этой бедной женщине про Петра Первого и Меньшикова рассказала! Солнце клонилось к закату, но продолжало отчаянно слепить глаза. Мы вышли на улицу. — Я разочарована. Где негодующая толпа праведников? — Вика демонстративно оглянулась по сторонам. — Дерзкая лесбиянка ломает скрепы натренированными пальцами! И никого это не волнует, что ли? — Хватит, — сказала я, непроизвольно улыбнувшись. Ее шутки придали разразившейся только что драме оттенок черной комедии и я уже не знала, что делать: то ли плакать, то ли смеяться. Усевшись в машину, Вика нагло положила руку на мое бедро, как будто мы находились не на парковке Энского колледжа, а где-нибудь на Елисейских полях: — Вы восхитительно непредсказуемы, Татьяна Александровна. Я честно не ожидала от тебя такого героизма. Мимо машины в этот момент как раз прошла преподавательница ОБЖ. На меня опять накатило беспокойство. — Слабоумие и отвага, вот что это, а не героизм, — я шлепнула ее по руке. — Ну ты что?! Забыла, где находишься? Разве неясно, что теперь нас будут разглядывать в микроскоп? — Начинается, — Вика неохотно убрала руку. — Может, тогда не стоит меня сажать к себе в машину на виду у всех? Понятно же, что ты меня трахать везешь. — Не утрируй, — я завела двигатель и тронулась с места. — Бедные тетки, — с пафосом продолжила она. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Они же теперь изведутся в догадках, кто из нас мальчик, кто — девочка? А-а-а-а, — она схватилась за голову. — Взрыв мозга. Я рассмеялась. — Не беспокойся, тебя запишут в Онегины. Ему наскучил света шум; Красавицы не долго были предмет его привычных дум… бла-бла. — Оу, — на ее лице появилась саркастическая усмешка. — Как в точку. — Конечно, — я ухмыльнулась. — Все сходится. Татьяна, милая Татьяна! С тобой теперь я слезы лью; ты в руки модного тирана уж отдала судьбу свою, — с надрывом произнесла я. — Боже, как прекрасно, а дальше? — смеясь, Вика снова положила ладонь на мое бедро. Но мы уже выехали с парковки, так что я не сопротивлялась. — Дальше страшнее: погибнешь, милая; но прежде ты в ослепительной надежде блаженство темное зовешь, ты негу жизни узнаешь… — Дааа. Мне нравится. Еще… — потребовала она, перемещая ладонь выше. — Ты пьешь волшебный яд желаний, — продолжила я севшим голосом, — тебя преследуют мечты: Везде воображаешь ты приюты счастливых свиданий… — М-м-м. Ты где воображаешь? — произнесла Вика мечтательно. — Можно детализировать? — …Везде, везде перед тобой твой искуситель роковой, — закончила я, игнорируя ее вопрос. — Вообще-то это тебе не хиханьки-хаханьки. У Татьяны, между прочим, серьезная проблема. Ключевое слово «роковой». — Ты шутишь? — Викины губы расплылись в надменной улыбке. — Я — лучшее, что могло произойти с тобой в этой глухомани. Хотя, конечно, можно было бы всю жизнь обманывать себя… — И жить спокойно, — закончила я, слегка раздражаясь от самодовольных ноток, проскользнувших в ее голосе. — С Васей, ага, — подхватила она. — Кстати, он когда возвращается? Вася почти на месяц укатил в командировку куда-то в непроходимую тайгу, и там, к счастью, со связью было плохо. Если бы мама периодически не интересовалась им, я бы о нем и не вспоминала. — Через неделю, кажется. И нет, не с Васей. Одна бы жила, — зло сказала я. — Завела бы двадцать кошек, отрастила бы живот и сидела бы на скамейке у подъезда, семки лузгала и молодежь ругала. — В дырявых тапках… — А как же, — я улыбнулась. Долго на нее сердиться не получалось. — Скажи, что не жалеешь о том, что встретила меня, — неожиданно попросила она. — Пожалуйста. Я мысленно отмотала время назад. Туда, где мне не приходилось врать на каждом шагу и где никто не считал меня извращенкой. Там сейчас лежали руины моего безоблачного существования. И все же я была счастлива именно сейчас. Потому что была с ней. — Не жалею. — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, Таня? — тихо произнесла она. Я ощутила, как в горле у меня образуется тяжелый ком, мешающий свободно дышать. А потом поняла, что не могу вести машину и притормозила на обочине. — Что? — спросила Вика. — Ничего, — я смотрела перед собой — в просвете между темными силуэтами домов, на горизонте тревожно полыхал оранжевый закат. Он был до боли прекрасен. — Ладно, — ответила она после небольшой паузы. Мне хотелось произнести: «И я тоже тебя люблю», но у меня не получалось. Казалось, именно сейчас это может прозвучать фальшиво, как в дешевой мелодраме. — Ты все еще хочешь суши? — я не выключала мотор. — А я уж боялась, ты не спросишь, — ее губы изогнулись в кривой ухмылке. — У меня в морозилке отбивные. — Ну это точно — роковое искушение, — я взяла телефон. — Сейчас напишу Жене, что в ТЦ поедем в воскресенье.