Босиком по траве

Ноябрь Ноябрьский ветер свирепо гонял по асфальту целлофановые пакеты и бурую листву. Во дворе рыли траншею рабочие в оранжевых жилетах, рядом с ними, кутаясь в шаль, наброшенную поверх пуховика, зябко ежилась завхоз. Услышав жужжание, я заглянула в телефон — в преподавательском чате соообщали, что на следующей паре в корпусе «Б» состоится лекция о профилактике правонарушений среди подростков. «Явка для всех у кого кончились занятия строго обязательна!» Бабарихи пренебрегали правилами орфографии, но зато обожали жирный шрифт и восклицательные знаки. Я чуть не выматерилась вслух — какая нахер лекция? Я хотела спать! Вчера Женька умотала на двухдневные соревнования в Новосибирск, и мы с Викой всю ночь до самого утра предавались разврату. И как результат, сегодня я работала на автопилоте, испытывая при этом сложную гамму ощущений: во рту горчило от кофе, между ног сладко саднило, а в голове крутились вульгарные диминутивы. — У вас еще пять минут на повторение. Отойдя от окна, я посмотрела на студентов, которые, как религиозные евреи над сборником псалмов, раскачивались над раскрытыми томиками Есенина, дозубривая стихи к зачету. Я не сомневалась, что сегодня будет много хороших оценок. Структура есенинских стихотворений была достаточно простой и понятной для их неискушенных высоким слогом ушей. К тому же наш контингент обожал тоску с оттенком блатной сентиментальности, жалость к себе и обиженность на весь мир. Я давно уже смирилась с тем печальным фактом, что большинство из них едва были способны дочитать до конца краткое содержание на брифли ру, не говоря уже о том, чтобы самостоятельно написать сочинение. Поэтому я лепила трояки за наглые копипасты, ставила пятерки за выученные наизусть стихотворения и недрогнувшей рукой выводила четверки в аттестате на радость студентам и администрации. Когда смыслы и цели моей преподавательской деятельности размывало очередным приступом фрустрации, я представляла, как мои студенты ввергают своих друзей в культурный шок, читая наизусть Ахматову в перерывах между треками Егора Крида и Артура Пирожкова. Это меня вдохновляло. — Гимадиева, — произнесла я. — Прошу на сцену. По кабинету влажным муссоном пронесся вздох облегчения. Я предпочитала сначала вызывать кого-нибудь из отличников — это заставляло остальных тянуться к обозначенной планке. Алия поднялась со своего места и подошла к моему столу: смуглая полноватая девочка с забавным хвостиком на макушке, она была в числе тех немногих студентов, которых я про себя называла «луч света в темном царстве». Гимадиева кашлянула, прочищая горло, чуть заметно улыбнулась сидящей с ней за одной партой Рите Варюхиной и начала читать: — Я помню, любимая, помню Сиянье твоих волос. Не радостно и не легко мне Покинуть тебя привелось. От слова «Любимая», произнесенного мелодичным девичьим голосом, у меня возникло чувство неловкости. Незначительное, как мелкая рябь на воде после дуновения ветерка, но все же. И зачем только Гимадиева выбрала лирику? Лучше бы про «белую березу» рассказала. Артистичная, с хорошей дикцией, она читала стих эмоционально и выразительно: расставляя акценты при помощи пауз, то повышала, то снижала темп речи. Я окинула взглядом аудиторию — большинство внимательно слушало. Глаз опять зацепило яркое пятно — чей-то красный зонт, как экзотическая птица, примостился на верху шкафа и гнездился там уже второй день. Я вновь посмотрела в окно. Ольга Ивановна, недружелюбно жестикулируя, разговаривала с рабочими. Волосы ее развевались, или, как писали некоторые из моих особо грамотных студентов, «развивались» на ветру, делая ее похожей на Медузу Горгону. — …Пусть дни тогда были короче, луна нам светила длинней… Я одобрительно закивала головой. Надо будет отправить Гимадиеву на муниципальный конкурс чтецов. Разумеется, с другим репертуаром. Гой ты, Русь, моя родная… к примеру. Это сейчас в тренде. — И сердце, остыть не готовясь И грустно другую любя, Как будто любимую повесть С другой вспоминает тебя. Мне как будто иголку под ноготь загнали. «Пошлый романтизм, — подумала я с неприязнью, — все же права была Ахматова, когда говорила, что поэт он небольшой», а вслух произнесла: — Молодец, Алия. Что вы можете рассказать об этом стихотворении? — Написано в жанре элегии, — бойко затараторила она. — …посвящено неудавшемуся роману поэта с актрисой Миклашевской… он ей изменил, а потом страдал и просился обратно, но она его не приняла, — с мстительной интонацией подытожила Гимадиева. — Достаточно. Садитесь, пять. Гимадиева уселась на место. От моего внимания не ускользнуло, что Варюхина тут же схватила ее за руку. Обычный дружеский жест поддержки или желание прикоснуться? Теперь я реагировала на такие вещи, как высокочувствительный сенсор, включающий свет из-за влетевшего в комнату комара. Вова Усов, вечный обитатель галерки, буркнул что-то невнятное, и я моментально отреагировала: — Вы что-то сказали, Владимир? Хотите дополнить? — Сказал, что нафиг надо из-за бабы париться, — хмуро произнес он. В аудитории раздались смешки. Низкорослый, угреватый и явно не пользующийся популярностью у одногруппниц, Усов с настойчивостью типичного инцела афишировал свое презрение к женскому полу. И такие реплики выдавал на уроках не впервые. Однако сегодня чаша моего терпения переполнилась. — Ваша активность, Владимир, не может не радовать. Наверное, это означает, что вы готовы к уроку, — я зловеще улыбнулась и приглашающе взмахнула рукой. — С удовольствием вас послушаем. Усов нехотя оторвал задницу от стула, вразвалочку подошел к доске и монотонно забубнил. «Сыпь, гармоника! Скука… Скука… Гармонист пальцы льет волной. Пей со мною, паршивая сука. Пей со мной…» Он запнулся и поднял глаза к потолку, припоминая. — Излюбили тебя… — подсказала я спокойным тоном. — Излюбили тебя, измызгали… — он снова замолчал, а потом неожиданно повернувшись ко мне громко выкрикнул: — В морду, хошь! Группа покатилась со смеху. Усов победно осклабился. — Блестяще! — я усмехнулась. — Это все? Если да, то я вас больше не задерживаю. Усов пожал плечами и побрел на свое место, по дороге звонко хлопая пятерней по вытянутым ладоням своих дружков. — Жаль, конечно, мы не услышали это стихотворение до конца. — сухо сказала я. — Спойлер. В конце поэт плачет и просит прощения. Оценка два. Терещенко к доске. — А чего два? — взвился Усов. — Я же кусок рассказал! Чего два?! — Я предупреждала, что стихотворение должно состоять как минимум из трех четверостиший. Так что доучивайте и приходите исправлять, а сейчас, пожалуйста, не мешайте, … Начинайте, — обратилась я к Терещенко, рыжему долговязому пацану с вечно сонным лицом. — Снова пьют здесь, дерутся и плачут… — уныло загундосил тот. Когда прозвенел звонок, я с облегчением вздохнула: меня уже тошнило от слезливых мужских излияний. Закомплексованные подростки из неблагополучных семей предсказуемо выбирали стихотворения из сборника «Москва кабацкая». В телефоне висело непрочитанное от Вики. Ей повезло больше, чем мне — у нее занятия начались только час назад. Я улыбнулась, глядя на селфи в темных очках с подписью: «To hide afterglow)))» и вспомнила, как утром, уже засыпая, она зажала мою руку между своих влажных от слюны и смазки бедер и пробормотала: — Не уходи. Скажем, заболели. — Мама! Ваш сын прекрасно болен! — прошептала я ей в ухо. — Мама! У него пожар сердца, — ухмыльнувшись, я поцеловала ее, высвободила ладонь и с сожалением поднялась с кровати. Я увеличила фото — любуясь призывно алеющими припухшими губами, изогнутыми в слегка асимметричной улыбке. Квадратная оправа очков удачно подчеркивала высокие точеные скулы. «Глупое сердце, не бейся», — усмехнулась я про себя. Есенин лез из меня, как пена из переполненного пивного бокала. Впрочем, трепетало у меня не только в груди. Я отправила хохочущий смайлик и поцелуй и написала, что ухожу на идиотскую лекцию. «Enjoy», — ответила она и добавила ехидную рожицу. В момент, когда я прятала телефон в сумку, в кабинет ураганом ворвалась Шпакова. Прежде чем я успела что-то сказать, она с шумом отодвинула стул и уселась передо мной. — Твоя Ионова в корень обнаглела! Вломилась в мой кабинет со своими студентами. Из-за нее я должна была проводить дополнительное в этом сарае, в двести девятнадцатой. «Твоя» ласкало слух, несмотря на контекст, но ни времени, ни желания выслушивать Настин параноидальный бред у меня не было. Я посмотрела на часы. — Ты на лекцию не идешь? — У меня пара, — сердито рявкнула Настя и не двинулась с места. — Так ты вообще поняла, о чем я говорю? — Нет, — чистосердечно призналась я. — Что значит вломилась? А ты где была? — В учительской я была. Задержалась на пять минут. Мне что, и чаю попить теперь нельзя? — Настины губы негодующе поджались. — Я что, сторожить теперь свой кабинет должна? И вообще, это дополнительные! Я их назначаю тогда, когда мне удобно. — Ну так откуда она могла знать… — Что значит откуда? Меня студенты ждали в коридоре! Десять человек. А она приперлась с тремя и сделала вид, что ей пофиг. Для нее сейчас все было всерьез. Война Алой и Белой розы, твою мать. — Тем более, я вежливо ее попросила. Понимаешь? — Настя гневно воззрилась на меня. — Спокойно ей сказала: извините, но у меня консультация. А она мне говорит: «А у меня здесь по вашему что?» Нормально? — Ну Настя… — я вздохнула. — Она ведь уже начала занятие. — Да мне плевать! Она должна была встать и съебаться! — Слушай, у вас просто нашла коса на камень. Ты вредничаешь из принципа, она тоже упрямая… — на моих губах сама собой расплылась улыбка умиления. Совершенно непрошеная и неуместная. — Ой, все, — Настя махнула рукой и встала. — Ты вообще перестала объективно ее воспринимать. Такое ощущение, что тебя заговорили. Ходишь за ней как привязанная, на работу по утрам возишь… Когда-то в школе Настя нервничала, что я сдружилась с Олей Белокопытовой, приятельницей по ТЮЗу. Только вот с Олей я не спала и поэтому сейчас у меня моментально вспотели ладони. — Да при чем тут… — начала я. Но Настю было уже не остановить. — Короче, понятно! Тебе на меня наплевать… ты теперь всегда на ее стороне! Но, блять, Чернова, ты ее сколько знаешь? И меня сколько? Смотри не промахнись! Она шагнула к двери. — Да погоди. Ну чего ты как бешеная? — я вскочила со стула. — Во-первых, мне не наплевать. А во-вто… — Ну иди и целуй ее в задницу, во-вторых! Я не успела ничего ответить: яростно стуча каблуками, она вылетела из кабинета и хлопнула дверью так, что задрожали стекла в шкафу. Забытый кем-то красный зонт упал на пол. Но мне было некогда его поднимать. Лекцию о профилактике правонарушений пришли читать аж два сотрудника полиции и один врач-нарколог. Пока они демонстрировали слайды с изображениями застывших в живописных позах трупов и с упоением пугали нас статистикой смертей от передоза, я мучилась от угрызений совести. Настя была мне не чужим человеком и хотя, с моей точки зрения, устроила бурю в стакане воды, все же заслуживала, чтобы я проявила по отношению к ней чуть больше эмпатии. То ли из-за бессонной ночи, то ли от всех этих драматических переживаний у меня разболелась голова. В итоге, я накрутила себя до такой степени, что написала Вике: «Спустись ко мне в кабинет на перемене, пожалуйста». Полтора часа прошли с пользой. Мы теперь знали, чем отличается сыпуха от ширки, а сплиф от ракеты, как смастерить бульбулятор из баклажек, и где лучше всего оставить «закладку». Как только прозвенел звонок и нас отпустили, я бегом помчалась через двор — перемены во второй половине дня были короткими, а у меня накопилось много невысказанного. Уже почти у крыльца я умудрилась споткнуться о груду плитки, разобранной с утра тружениками в оранжевых жилетах, и грохнуться на землю. Это было так неожиданно и так больно, что я даже не сразу смогла встать. На ноги мне помог подняться Сергунин, мастер производственного обучения — пожилой дядечка с обветренным лицом. — Идти можете? — участливо спросил он, аккуратно придерживая меня за локоть. — Могу. Все в порядке, — я осторожно сделала шаг. — Спасибо вам большое. — Ну да, раз на ногу наступать можете, перелома нет, — он покачал головой, указывая на валяющуюся плитку. — Вот ёкэлэмэнэ, нет, чтоб ограждение поставить. Все бросили и ушли. Мудаки! Кто так делает? — Будет смешно, если они заканчивали когда-то наш колледж, правда? — я улыбнулась. — Да не очень, — он похлопал меня по рукаву, пытаясь отряхнуть его от цементной пыли: — Куртка, вроде, не порвата, и то хорошо. Куртка не пострадала. Зато в районе колена на брюках обнаружилась здоровенная дыра. К счастью, занятия на моем этаже уже закончились — так что я благополучно добралась до своего кабинета незамеченной. Вика вошла, как раз когда я, закатав штанину, поставила ногу на стул и разглядывала небольшую ссадину, из которой сочилась кровь. — Что случилось? — она кинулась ко мне и склонилась, внимательно рассматривая. — Ты упала? Болит сильно? — Уже нет. Во дворе сейчас споткнулась, — ответила я. — Очень торопилась спросить тебя: какого хрена ты сцепилась с Настей? Тебе обязательно было занимать именно ее кабинет? Других не было? — Оу, оу, постой… — Вика опустилась на стоящий вблизи стул. Теперь ее лицо было на уровне моего колена. — При чем тут вообще ты? — Действительно, при чем? — с сарказмом повторила я. — Вот, блин, неожиданность. Ты ведь не в курсе, что мы с Настей дружим. И не понимаешь, что она мне будет жаловаться… — Ну пожаловалась. И что? — Вика улыбнулась. — Чего ты так нервничаешь? Она выпустила пар. Инцидент исчерпан. — Это для тебя он исчерпан, а не для Насти. Ее вымораживает, что я с тобой… — я сделала паузу, чтобы выговорить слово «дружу». Ощущение было таким, будто я собиралась употребить неподходящий эвфемизм и он лип к моему языку, не желая вылетать изо рта. — Дружу, — услужливо подсказала Вика. — Да, блять. Именно. Дружу с ее врагом. Она расценивает это как предательство. И я не могу ее за это винить. Ты же делаешь все, чтобы она почувствовала твое презрение и собственную ничтожность. Короче, если тебе хотелось нас рассорить, у тебя получилось. Браво. Вика вытащила из кармана пиджака упаковку влажных салфеток. «С экстрактом алоэ» — гласила надпись на ней. — Извини. Это охуенно сложно — уважать человека, который учит произносить «Чикэго» вместо «Шикагоу». Но у меня нет цели вас поссорить. Дай вытру… Прохладное прикосновение к коже заставило меня вздрогнуть, но не отвлекло от темы разговора. — Ее студенты ждали в коридоре. Ты видела. Надо было идти в другую аудиторию. — Слушай, она опоздала на пятнадцать минут, а могла и не прийти на дополнительные, не впервые такое. Я на прошлой неделе в это же время там спокойно отзанималась…. — На пять. — Что? — Настя сказала, что на пять. Да неважно. Все это какая-то дикая хуйня, Вик. Серьезно. Ну ты круче, никто не спорит. Она с маленьким ребенком училась заочно. Как могла. Перестань на нее смотреть как на говно, может, она тоже по-другому начнет к тебе относиться. — Не начнет, — Вика усмехнулась. — Но если хочешь, я извинюсь. Колено обожгло от саднящей боли, видимо, она нечаянно задела ранку. Громко втянув воздух, я резко дернула ногой. — Не надо здесь! — Ой, блин, сорри. От легкого дуновения по моему телу пробежали приятные мурашки. Не удержавшись, я начала перебирать пальцами ее волосы. — Сейчас пройдет. У лисы боли, у волка боли, а у Танечки заживи… — пробормотала Вика, улыбаясь, и снова подула. — Извинишься перед ней? — переспросила я севшим голосом. — Ради меня? — Да. Буду хорошей девочкой ради тебя. Она нежно коснулась губами моей голени, и я прикрыла глаза, теряя волю от пронизывающего чувственного наслаждения. Вдруг где-то совсем рядом раздалось негромкое покашливание. Вздрогнув, я повернула голову — в проеме открытой двери стояла преподавательница истории Кравцова. Вика резко поднялась со стула. А меня словно парализовало. Кровь мощным потоком прилила к лицу — я осознала, какая ее взору предстала картина. Кравцова вошла в кабинет. — Думала, здесь никого, но смотрю, ключа на вахте нет… — произнесла она с напором, в котором мне слышался обвинительный тон. С трудом разлепив губы, я промямлила: — Я упала… ногу, вот, поранила. — А я оказываю первую медицинскую помощь, — преувеличенно бодро подхватила Вика. — У вас, случайно, йода с собой нет? Или зеленки? А то у нас только это… — она тряхнула скомканной салфеткой так, словно это было доказательство моей невинности. Почти как окровавленная простынь после первой брачной ночи. Кравцова мельком взглянула на мое колено. — У меня ничего нет, — процедила она и оглянулась по сторонам. — Я вчера здесь зонт забыла. — Он там, возле шкафа, — я одернула штанину и спустила ногу со стула, избегая цепкого подозрительного взгляда маленьких, близко поставленных карих глазок, которые принялись буравить мое лицо. — Дождь собирается? — спросила Вика непринужденным тоном. — Моросит, — недовольно произнесла Кравцова так, словно мы были в этом виноваты, и двинулась к шкафу. Ее тяжелые шаги в тишине звучали как грозная поступь Командора. Я стиснула кулаки, лихорадочно пытаясь придумать спасительную реплику, и в глубине души надеясь, что Кравцова споткнется, ударится головой и потеряет память. Но она благополучно добралась до своего гребаного зонта и, закрыв его, поспешила к выходу, не глядя в нашу сторону. Еще десяток секунд, проведенных в тягостном молчании, и она скрылась за дверью. — Даже «Всего хорошего» не пожелала, — сказала Вика. — Никакого сочувствия. Ты ей говоришь: «Я упала», а у нее ноль эмоций. — Никакой милости к падшим, — я попыталась улыбнуться, но ничего не вышло. — Ни буквально, ни фигурально. Резкая трель звонка, возвестившая об окончании перемены, прозвучала для меня как вой тревожной сирены. — Тебе пора бежать, — я села за свой стол. — Я сейчас тоже поеду. — Эй, — Вика встала сзади и положила руки мне на плечи. — Не грузись. Что она такого скажет? Что я целовала твою ногу? Никто не поверит. Все решат, что ей показалось. Она будто не понимала, что люди склонны верить во что угодно, когда им скучно. — Не успокаивай меня. От этого только хуже… Я сама виновата. Надо было дверь запереть. — В это время на этаже никого нет. Кто мог предположить… и если уж на то пошло, я виновата. Увлеклась. — Мы обе увлеклись, — резко произнесла я. — И у этого будут последствия. — Да ладно, Тань, не нагнетай. Давай сфоткаем твое окровавленное колено. Запостишь в соцсетях и подпишешь что-то типа: «Безобразие, невозможно пройти через двор и не наебнуться!» Я прыснула, а она мягко сжала мои плечи и весело продолжила. — А можно показать ногу и выше колена. Представляешь, как все офигеют от кровищи, обнаженки и обсценной лексики в твоем исполнении. Если даже она кому-то что-то ляпнет, все померкнет по сравнению с такой сенсацией. Это как на новостных каналах. Только начинают писать, что Иван Иваныч Хуйкин берет взятки, тут же появляется инфа, что у Иван Иваныча сгорел особняк, ушла жена и обнаружили рак яичка. И все. Уже никому про взятки не интересно. Ну что, снимаем? — она достала из кармана телефон. — Ну все, хватит, — я расхохоталась и, убрав ее руки, повернулась к ней лицом. — Не буду я ничего фотографировать. — Признаюсь, мой внутренний Отелло по этому поводу ликует, — Вика посмотрела на часы. — Все, я побежала. — Беги, — сказала я. — Очень не хочется, — склонившись надо мной, она улыбнулась. — Поцелуешь? — Неа, — я легонько оттолкнула ее от себя. — Не будем испытывать судьбу. Один раз не пидорас. А вот два… — С такой логикой не поспоришь, — с иронией произнесла Вика и все же быстро коснулась губами моих губ и тут же отпрянула. — Все. Все. Я убегаю, — рассмеялась она и летящим шагом направилась к двери.