Босиком по траве

Октябрь — Give me back the Berlin wall Give me Stalin and St Paul I've seen the future, brother: It is murder. Ит-ис мёде-е-е-э… — подпела Вика, безбожно перевирая мелодию. — Гениально, правда? Качая головой, она пыталась двигаться в такт музыке, но ей мешал ремень безопасности. — Я не все понимаю, — сказала я. — На слух тяжело. — Я по этой песне на втором курсе эссе писала, — Вика убавила звук. — Основная мысль — человечество катится в пизду, все закончится кровавой бойней, после которой не останется ничего. Такой вот мудрый спокойный пессимизм и тьма охуенных символов. Например, женщина, подвешенная вверх ногами, с юбкой на лице. А вокруг толпа поэтов — неудачников. — И что это значит? — Там много интерпретаций. Кто-то считает, что это искупительная жертва, я больше склоняюсь к мысли, что это символ скорого краха западной цивилизации. — Думаешь, она рухнет? — Ты что, не видишь, что творится в Европе? — Вика усмехнулась. — Ее наводнили активно размножающиеся варвары. Для них женщина всего лишь инкубатор и инструмент для получения удовольствия. There'll be the breaking of the ancient Western code… — напела она. — Ну в этом нет ничего нового, — я улыбнулась. — В литературе постоянно обсасывают идею грядущего апокалипсиса, она популярна так же, как и идея бессмертия души. В начале девятнадцатого века, к примеру, многие боялись летящей к Земле кометы, говорили, что это предвестник конца света. У Толстого есть сцена: Безухов, возвращаясь домой после разговора с Наташей, видит в небе эту комету, и вместо страха испытывает душевный подъем, даже плачет от радости. Так что… — в этот момент я увидела длинную колонну машин на выезде из города и мерзкие оранжевые конусы вдоль разделительной полосы. — Блять! Ну вот как они заколебали! Я притормозила. Наши тупые коммунальные службы решили организовать ремонтные работы именно в субботу, когда народ, как лосось на нерест, устремляется жарить шашлыки и бухать «на природе», а также прется в Новосибирск — погулять по торговым центрам, пожрать в пафосных ресторанах или как мы — за культурными развлечениями. — Знаешь, какая моя любимая строчка в этой песне? — Вика таинственно понизила голос. — Какая? — «But love's the only engine of survival». Любовь — единственный двигатель выживания. — Красиво, — сказала я, не зная, что добавить. Интонация предполагала намек, приглашение к диалогу на незатрагиваемую нами доселе тему. Но чувствовалось, что на этом поле всюду расставлены мины-ловушки и каждая может взорваться именем Лизы. Мой телефон зазвонил вовремя. Или не очень. Наушник куда-то подевался, пришлось включить громкую связь. — Где ты? — мамин голос в динамике звучал с такой мощью, что казалось, вот-вот выдавит стекла. — За рулем. На развязке возле моста. — Хорошо. А я как раз звоню сказать, чтоб ты выехала пораньше. Мало ли что в дороге. Ты сразу в филармонию или вначале к Василию? С тех пор как я, и глазом не моргнув, соврала, что Вася пригласил меня на концерт, мама не давала мне покоя. С утра порекомендовала строгое классическое платье, но уже ближе к полудню передумала: «Нечего наряжаться монашкой, надень что-то эффектное. Например, то красное платье, которое ты в прошлом году купила». Я не спорила. Дома в спальне висел отглаженный брючный костюм — идеальная двойка с зауженным в талии жакетом. Вика, увидев меня в нем, восхищенно присвистнула и сказала, что я выгляжу как сильно улучшенная версия Марлен Дитрих. — Сразу в филармонию, — ответила я, покосившись на Вику, краешки ее губ слегка подрагивали от старательно сдерживаемой улыбки. — Ладно… — Погоди, тут Женя что-то хочет… — Мам, ты можешь купить мне белые кеды в «Планете» в «Адидасе»? Юлька недавно там была, говорит, на них скидка пятьдесят процентов, — затараторила моя дочь в трубку. Женя была далеко не в восторге от того, что выходные ей придется провести у бабушки, и теперь требовала компенсации. Когда она была маленькой, то всегда просила купить ей «что мудить» — так она произносила «что-нибудь», если я уходила и не брала ее с собой. — Не обещаю, — сухо произнесла я, мысленно прикидывая маршрут от апартаментов, которые мы сняли, до «Планеты». В динамике сурово зазвучало: — Женя, перестань, маме может быть некогда! Само собой, мне нельзя было отвлекаться от главной цели — каждую минуту я должна была посвящать Васе: брать быка за рога, не распыляясь на шопинг. — Иди мой руки, сейчас ужинать будем, — уже более миролюбивым тоном продолжила мама, обращаясь к Жене. — Я потушила мясо с капустой и кориандром. Кориандр, кстати, очень полезен, чистит кровь, — это уже явно было адресовано мне. — Зря ты все же от моих рубиновых сережек отказалась. С красным платьем они, знаешь, как шикарно смотрелись бы. — Неважно, все нормально, — быстро произнесла я, пытаясь скомкать этот неловкий разговор, как лист бумаги, на котором огромными буквами было написано «Таня — дура!» — Нет, — отрезала моя мать. — Должно быть не «нормально», а роскошно. Всегда. Если ты хочешь, чтобы мужчина смотрел на тебя, а не по сторонам, как твой Дима. — Ничего я не хочу. Все. Давай, пока, — не дожидаясь ответа, я отключилась. Пробка наконец начала рассасываться — белая маршрутка, стоящая перед моей «Тойотой», тронулась с места и медленно покатилась вперед. На заднем стекле у нее красовался стикер «Натуралы по обочинам не ездят». — Передай ей, что я смотрю исключительно на тебя, — сказала Вика, глядя на дорогу. — И нахожу, что ты сногсшибательно выглядишь. Всегда. — Насчет «всегда» — это грубая лесть, — я ухмыльнулась. — Но принимается. Дорога полностью расчистилась, я перестроилась в левый ряд и увеличила скорость до пограничных ста тридцати. По обе стороны четырехполосной трассы мелькали рыже-желтые кроны, ярко выделяющиеся на фоне мрачных черных сосен и тяжелеющего свинцом неба. Стрелка спидометра угрожающе поползла вправо. У меня захватило дух — кто бы мог подумать, что это так клево — нарушать правила. Оказывается, стоит только начать делать то, что тебе хочется, и уже невозможно остановиться. Однажды, мне было, наверное, лет шесть, мы с мамой гуляли в парке, и пока она с кем-то разговаривала, я стащила с ног невыносимо тесные туфли и побежала босиком по шелковистой, еще влажной от росы траве. Ощущение счастья жило во мне всего пару минут — пока не раздался гневный мамин окрик: «Обуйся немедленно». Я словно до сих пор ходила в этих проклятых туфлях. А сейчас у меня появился шанс от них избавиться. — Скажи, а тебе не хочется сказать ей правду? Может быть, она воспримет все не так ужасно, как тебе кажется. Вопрос острым ножом разрезал тишину. — Издеваешься? — я улыбнулась. — Ты точно сейчас сидела со мной рядом? Слышала вообще, в каком она ажиотаже по поводу моего свидания? — Я не говорю, что она будет в восторге. Но в конце концов, тебе тридцать шесть. Может быть, ей пора смириться с тем фактом, что она уже просто зритель, а не режиссер? — Звучит прекрасно. Но это не про нее. Она все еще надеется получить своего Оскара, устроив мою жизнь так, как надо. Викин рот расплылся в ухмылке. — Мне прямо не терпится с ней познакомиться. Может, устроим встречу? Чувствую, мы с ней подружимся. — Сорри, но я пока не готова к таким экспериментам, — я улыбнулась и сбросила скорость. За следующим поворотом частенько паслись голодные гаишники. — А твои родители? Они знают про тебя? — Разумеется. — Когда ты им сказала? — В восемнадцать… вот козел, — обругала она резко сменивший полосу Рендж Ровер, который неожиданно вынырнул прямо перед нами. — Мы сидели обедали, а по телику передача шла про звезд Голливуда. И упомянули, что какая-то актриса одной из первых призналась в своей нетрадиционной ориентации. Кажется, Аманда Бирз. И я подумала: "Why not?" и такая: «Кстати, я тоже лесбиянка», — Вика наклонила голову вбок и прищурилась. — Они оба есть перестали, уставились на меня. Отец говорит: «А нам об этом зачем знать?» Я аж офигела: «В смысле зачем? Я ваша дочь вообще-то. И я лесбиянка!» — Смело, — прокомментировала я. Представить, что я такое говорю своим родителям, было совершенно невозможно. Я и про беременность-то маме сообщила только, когда Дима сделал мне предложение. — Ну короче, они переглянулись, мама так хмыкнула: «Это пройдет», а потом спрашивает: «Эдик, тебе картошку погреть?» Меня это прямо выморозило. Я как заору: «Не пройдет, не надейтесь! Это навсегда! Я сплю с девушками, и мне это нравится!», — произнесла Вика с иронией. — А отец так спокойно ей: «Да, спасибо, погрей», и, не меняя тона, говорит мне: «Делай, что хочешь, ты уже совершеннолетняя. Нас только, пожалуйста, избавь от подробностей». — Ну, это не самый худший вариант, — заметила я. — В общем, больше мы никогда к этому разговору не возвращались и в наших отношениях ничего не изменилось. Я так думаю, они мысленно вычеркнули слово «лесбиянка» и продолжают любить меня в отредактированном варианте, — Викины губы насмешливо изогнулись. — Лизу в первый раз пригласила в гости, когда уже в аспирантуре училась. Я тогда еще дома жила. Ну она решила приколоться: «Здравствуйте, — говорит, — я декан факультета лингвистики — Стрельникова Елизавета Алексеевна. Если хотите, мы можем сделать вид, что я пришла побеседовать об успеваемости вашей дочери». Жгучая ревность затопила мое сердце стремительно, как лава, вырвавшаяся из жерла вулкана, и разлилась под ребрами, мешая дышать. Слишком много нитей их связывало, такое не рвется до конца. Наша с Викой история на фоне их насыщенной событиями четырнадцатилетней эпопеи выглядела просто анекдотом. — Она нравилась им? — спросила я безразличным тоном. — Ну… — Вика усмехнулась. — Мой папа бывший дальнобойщик, владелец скромной фирмы по грузоперевозкам, а мама медсестра в детской больнице. Думаю, им льстило, что у них на кухне пьет вино деканша. Тем более, что Лиза им рассказала, какая я талантливая и неординарная, и какое светлое будущее меня ждет под ее чутким руководством. Они знали, что это именно она убедила меня поступить в аспирантуру и выбила мне часы на кафедре. Мама так и называла ее — «твоя покровительница», — она наморщила нос. — Противное словечко. Хотя, конечно, да, Лиза меня слепила из того, что было… — у Вики вырвался невеселый смешок. — Не буду отрицать. Но я считаю, что расплатилась с ней сполна. — Что ты имеешь в виду? — я улыбнулась, старательно скрывая раздражение. Она в ответ фыркнула: — Не секс, конечно… Редактировала ее статьи, а иногда и писала за нее. Когда ей срочно нужно было опубликовать и она не успевала. Над методичкой для преподавателей вузов с ней вместе два года работала. Она мне на последней странице мелким шрифтом благодарность выразила. Хотя по идее, могла бы вписать в соавторы. — Могла бы, — процедила я. Стрельникова, похоже, обладала безграничной властью над ней. И это бегство в никуда, попытка вырваться из железных объятий собственной зависимости, скорее всего, потерпит фиаско. Если я не смогу победить. — И тем не менее, меня все устраивало, — задумчиво произнесла Вика. — Долгое время. Потому что… — Не надо объяснять, и так все понятно, — молниеносно ответила я, не желая слышать, как с ее языка срывается банальное и до омерзения искреннее признание про большое и светлое чувство. — Да-да, — рассмеялась она. — Комплексы и тщеславие — губительное сочетание. Ты меня уже давно раскусила, не правда ли? Видишь, что я только строю из себя умную, а на самом деле дура дурой. — Хочешь, чтобы я это опровергла? — с иронией спросила я. — Ну конечно, — ее нервный смех рассыпался по салону как драже. — И поскольку я тщеславна, мне нравится, что ты ревнуешь. Прости. Внезапно мне нестерпимо захотелось увидеть, как эти мягкие чувственные губы сжимаются от мучительного сладостного напряжения, а серые глаза туманит желание. Я заглянула в навигатор. Съезд на проселочную был как раз через сто метров. До Новосиба оставалась где-то половина пути, и я боялась, что машина может застрять в глиняной колее, но все же рискнула. Свернув вглубь леса, я остановила жалобно дребезжащую на ухабах «Тойоту» и синхронно с Викой отстегнула ремень. «Неожиданно», — насмешливо произнесла она и собиралась добавить что-то еще, но, услышав мое отрывистое: «Идем на заднее», промолчала и, послушно толкнув дверь, вышла. Стягивая с нее брюки, я вспомнила, как Вася однажды предложил мне спонтанный секс в его джипе и как после моего возмущенного: «Я тебе что, шлюха?» долго извинялся. Дурачок. Ему давно надо было послать меня нахрен. — Не боишься, что опоздаем? — выдохнула Вика в мои губы и тут же, не дожидаясь ответа, со стоном впилась в них поцелуем. До нижней фаланги. Заполнить ее собой целиком — чтобы в ней больше никогда не помещался никто кроме меня. Никакой Лизы. Средний. Указательный. Большой… выдолбить из ее вагины память о пальцах другой женщины. Кого она видит под сомкнутыми веками? — Посмотри на меня. В послушно распахнувшихся серых глазах отражалось мое лицо, похоть и приближающийся экстаз. Я резко вытащила пальцы и накрыла ладонью изумленно изогнувшиеся губы. — Тих, тих, тихо…. тебе же нравится, когда я ревную… Возле глаз распустились паутинки — она улыбалась. Я поцеловала влажный лоб, вдохнув ланкомовский запах миндаля. Miracle — так назывались Викины духи. Все мои вещи пропахли ими. Убрав ладонь с ее рта, я поправила сбившиеся пряди волос. — Сучка, — выдохнула Вика, широко улыбаясь. — Какая же ты охреневшая сучка. — Одевайся, — я хлопнула ее по бедру. — Говорят, музыка лучше воспринимается в состоянии сексуального неудовлетворения. Так что впереди у нас культурный оргазм. Вернувшись на пассажирское сиденье, она скромно положила руки на колени, будто входя в роль примерной ученицы. — Там два отделения? — Конечно, — я завела двигатель и сконцентрировала внимание на дороге: главное — проскочить глинистый участок и не завязнуть. — Море удовольствия — Рахманинов, Лист, Шопен. Ее рот растянулся в язвительной ухмылке. — У меня тоже для тебя сюрприз. — Наверное, нет смысла спрашивать, какой. — Неа, — Вика покачала головой. В одном месте «Тойота» забуксовала, но я все же справилась и выбралась на трассу. Через сорок минут мы въехали в город — в стремительно загустевших сумерках загадочно светились окна-пиксели новосибирских высоток. «Вы приехали», — сообщил навигатор, как мне показалось, с явным облегчением. На фронтоне здания филармонии красовалась лира. С огромной афиши, закрывающей колонны, хмуро смотрел в темное небо Иоганн Себастьян. Сталинский ампир даже в сочетании с мягкой голубой подсветкой вызывал у меня легкий озноб. Людской поток медленно вливался в фойе театра и, сдавая верхнюю одежду в гардероб, неспешно перетекал в зал, нарядно мерцая люрексом вечерних платьев и украшениями. Викины глаза тоже блестели в ярком свете люстр, а пальцы постоянно касались моего запястья. — Будоражащая атмосфера, правда? — спросила я насмешливо. — Посмотри, сколько вокруг красивых женщин. Мимо нас как раз величественно проплыла крупная фигуристая блондинка, волосы ее были заплетены в косу, достающую почти до ягодиц. — Не то слово, — фыркнула она и внезапно резко притянула меня к себе и прошептала на ухо: — Но я хочу только одну. Ноги мои моментально ослабели, и я, не соображая что делаю, прижалась виском к ее губам, не в силах оторваться. И в этот момент кто-то тронул меня за плечо. — Какие люди! Мы с Викой одновременно обернулись и увидели Печенкина. «Fuck», — подумала я почему-то по-английски. — О… Семён! — произнесла Вика, плавно отстраняясь. — Какая неожиданность. Я проклинала себя за глупую неосмотрительность. С чего я вообще решила, что в Новосибирске можно расслабиться. Двести километров это не свобода, а всего лишь длинная цепь. Печенкин широко улыбнулся: — От меня не спрятаться. Возможно, все не так плохо и со стороны мы смотрелись, как две очень-очень близкие подружки, которые, к примеру, любят хихикая нашептывать на ухо сплетни об окружающих. — А вы один? — спросила я, лишь бы что-нибудь сказать. Молчание легко можно принять за признак смущения или стыда. — Что вы, Танечка, — он иронично приподнял бровь. — Кто же меня, молодого и красивого одного в такое злачное место отпустит. А вот, кстати, моя драгоценная супруга. — Аллочка! Я тут! — он помахал рукой той самой даме с длинной косой, она стояла поодаль и наблюдала за нами с недобрым прищуром. Печенкин пришел в наш колледж около трех лет назад, но я никогда раньше не видела его жену, только слышала о том, что у нее бизнес — мясная лавка с фермерской продукцией. Аллочка подошла, и он церемонно нас ей представил. В каждом жесте Печенкина сквозила несвойственная ему нервозность. Это нельзя было не заметить. Супруга его смотрела на нас оценивающим взглядом, будто прикидывая, сколько филе из нас получится при разделке. Я не осуждала: мы были моложе и тоньше ее, а Печенкин подвижен как ртуть, растекался по поверхности со своими шуточками, и фиглярство его вечно переходило в странный флирт. — У вас какой ряд? — спросил он, и в небесно-голубых глазах его супруги отразилось страдание. К счастью, выяснилось, что мы сидим в разных концах зала — я с Викой в амфитеатре, а они через проход в партере. Допускаю, что Аллочка предпочла бы отправить нас куда-нибудь на Альфа-Центавру. — До встречи в антракте, — лукаво произнес Печенкин на прощание. — Тебе не кажется, что мы спалились? — спросила я, когда мы уселись на свои места. — С чего бы это? — Вика улыбнулась. — Что мы такого делали… просто стояли рядом. — Не просто, — я вздохнула. — Ладно. Будем надеяться, что ему не до нас. — Аллочка… — произнесла она, подражая интонации Печенкина. Мы обе прыснули. — Интересно, это брак по расчету? — задумчиво произнесла Вика. — Или у него такой кинк. Я снова хихикнула. — Какой? Доминантные блондинки-гренадерши с косами? — Затянутые в черную кожу, — ее рука накрыла мою, лежащую на подлокотнике. Мелодично пропел третий звонок. — А у тебя есть кинк? — спросила я едва слышно, чувствуя, как по коже пробежала волна мурашек. — У меня их целая коллекция, — она погладила мое запястье большим пальцем. — В моем мозгу сплошные изгибы и завихрения. — Завитки, — нежно сказала я. — Я хочу, чтобы тебе со мной было хорошо, — игривое выражение вдруг исчезло с ее лица. — И чтобы ты мне доверяла. Люстры в зале начали тускнеть, и на залитую светом сцену вышли музыканты. — Мне хорошо, — я положила голову ей на плечо, наплевав на возможно наблюдающего за нами Печенкина. Вышедшего из-за кулис дирижера зал встретил бурными аплодисментами. «Гендель. Сарабанда», — объявил ведущий. Заиграла увертюра, и я вдруг увидела, как мы с Викой в белых платьях, двигаясь словно в замедленной съемке, входим в готический собор, дети с лицами амуров, так же неестественно плавно рассыпают перед нами лепестки роз из маленьких корзиночек, а родные и друзья счастливо улыбаются нам, сидя на деревянных скамьях. Под гром фанфар и переливы флейты я представила, как Вика надевает мне на безымянный кольцо. Так явственно, что даже почувствовала прикосновение холодного металла к своей коже. Гневная радость, восторг и отчаяние, смешанное с надеждой, нахлынули с такой силой, что на глазах выступили слезы. — Ты решила сломать мне пальцы? — голос возле уха вернул меня к реальности. — Не надо, плиз, они тебе еще пригодятся. Только сейчас я заметила, что крепко сжимаю ее руку в своей. — Прости, — я виновато улыбнулась, радуясь тому, что она не способна читать мысли. Наверняка, мои провинциальные фантазии вызвали бы у нее кринж.

***

После окончания концерта мы не сказали друг другу ни слова. В полном молчании вышли из здания, сели в машину и выехали с парковки. В моих ушах все еще разливались медом виолончели и гудел контрабас. На светофоре загорелся красный. — Спасибо. Это было великолепно. Теплые губы коснулись моей щеки. Я повернулась, притянула Вику к себе и жадно приникла к ее рту, не обращая внимания на стоящие рядом машины. Видимо, от взрывных аккордов Либертанго, исполненного в финале, у меня окончательно полетели предохранители. Нам засигналили, и я, разорвав поцелуй, схватилась за руль. Светофор ошеломленно смотрел на меня зеленым глазом. — И это тоже великолепно, — сказала Вика, все еще слегка задыхаясь. — А теперь сюрприз. Ты готова? — Та-да-да-дам, — напела я. — Выкладывай. — Я забронировала столик на одиннадцать вечера. В одном очень приличном клубе. Но сначала поедем на квартиру, оставим машину и возьмем такси. — Вау, — произнесла я. Вышло не слишком восторженно. Честно говоря, я устала и была перенасыщена эмоциями. Кроме того, мне никогда не нравились ночные заведения с непомерно завышенными ценами, утомляющей низкочастотной музыкой и обдолбанной публикой. — Мы ненадолго, — пообещала Вика. Видимо, отсутствие энтузиазма с моей стороны было слишком заметным. — Внутренне я ликую, просто ресурса не хватает выразить это как следует, — сказала я, забивая в навигатор адрес апартаментов. Втайне я надеялась, что вид роскошной двуспальной кровати, благодаря которой мы, собственно, и выбрали эту квартиру из десятков других на сайте, заставит Вику передумать. Но, увы, она лишь мельком заглянула в спальню, пробормотала «Найс» и бодро скомандовала: — Все. Вызывай такси. Как ни странно, на двери клуба не было никаких горящих неоном вывесок. Мы спустились в подвал по крутой лестнице, и сразу же уперлись в здоровенного, разрисованного татуировками качка. — Вы куда? — поинтересовался он, лениво скользя взглядом по нашим лицам. Вика отреагировала моментально. — В «Элтон-бар». Позади раздался топот ног и громкий смех. В предбанник спустилась целая группа парней. Когда они подошли ближе, я разглядела на их лицах идеально наложенный макияж. Качок достал из коробки два ярких браслета и нацепил нам на руки. — Хорошего вечера. Как только мы отошли от них, я спросила: — Ты видела? — Что? — Вика взялась за ручку входной двери. — Они накрашены. — И что? — она улыбнулась. — Для гей-клуба это вполне обычное явление. — Гей–клуба? — только сейчас меня осенило: «Элтон», ну конечно, как же я не сообразила сразу. — Я решила, что иначе наша культурная программа будет неполной, — Вика одарила меня милой улыбкой и потянула за руку. — Не нервничай. — Да я и не нервничаю, — я криво усмехнулась и переступила порог. Видимо, с этого момента меня можно было считать законченной лесбиянкой. Помещение было узковатым, вытянутым вдоль барной стойки и довольно душным. Хотя, возможно, мне не хватало воздуха из-за стресса. Осознавать, что теперь я равноправный член маргинального сообщества, было не слишком приятно. Хотя я и понимала, что «маргинальность» носит условный характер, как только мы с Викой сели за стол, и я огляделась, мне захотелось встать и уйти или как-то обозначить случайность своего пребывания здесь. Короче, мне нужен был плакат «Жду трамвая». Или алкоголь. Поэтому когда мускулистый бармен в черной рубашке спросил, что мы будем пить, я судорожно выкрикнула: «Что-нибудь покрепче». Вика покосилась на меня, ухмыльнулась и попросила две маргариты. За соседним с нами столиком расположились двое бородатых мужчин. Рука одного из них лежала на плече его спутника. Они пили пиво и, ласково улыбаясь, смотрели друг на друга. Напротив бара, вдоль стены за сдвинутыми столами гуляла женская компания. Хотя на женщин там были похожи далеко не все, но вторичные половые признаки все же просматривались. Мое внимание приковала высокая, коротко стриженная брюнетка, самая громкая из всех — ее зычный низкий голос постоянно пробивался сквозь шум, вызывая у меня раздражение. Всякий раз, когда она что-то говорила, ее приятельницы начинали дико хохотать. — Танечка, — с нежным лукавством произнесла Вика, когда я в очередной раз повернула голову. — А на кого ты там заглядываешься? — На чересчур экзальтированную брюнетку, — я вздохнула. Маргарита в моем бокале убывала, а народу в баре становилось все больше. — Местная альфа-самка, — Вика слегка наклонила голову, присматриваясь к компании. — Вот эти — две напротив нее, ее бывшие; с той, что слева, она в отношениях, а ту что, справа, сегодня, возможно, трахнет здесь в туалете. — Серьезно? — я рассмеялась. — Может, ты сейчас еще их фио и место работы определишь. — Если бы это были героини какого-нибудь американского сериала про лесбух, я бы сказала, что вероятность того, что одна из них фотограф, художница или писательница, стремится к ста процентам. А так — хуй знает. — Ну признайся, что ты и все остальное выдумала. Вика пожала плечами, улыбнулась и поправила челку, упавшую на лоб. И в этот момент я вдруг подумала, что хочу быть с ней до конца моих дней. Эта мысль была такой оглушительной и такой внезапной, что я даже на мгновение почувствовала головокружение и, прикрыв глаза, ухватилась за край стола. — Бывшие общаются, в основном, между собой, и с этой брюнеткой. На тех двух демонстративно не реагируют, той, что слева, она все время подливает. А блондинку справа щупает под столом за коленку. — Элементарно, Ватсон, — насмешливо сказала я. — Можешь подойти и спросить, — Вика поднесла ко рту соломинку. В отличии от меня, она сейчас пила медленно, будто растягивая удовольствие. — Я еще не в той кондиции, — я с сожалением посмотрела на свой пустой бокал, а потом в сторону бара, где толпились полуодетые, разукрашенные татуировками личности с неясной гендерной позицией. — Так в чем же дело? — с едва заметной улыбкой спросила Вика. — Почему бы тебе не сходить и не принести нам еще этой потрясающей маргариты. Кстати, она у вас тут лучше, чем в московских барах. — Хорошо, — сказала я и встала. — Такое впечатление, что я прохожу какой-то идиотский гей-квест. — То-ре-адор, смеле-е-е в бой, — пропела она, уже откровенно смеясь. — Я тебя сейчас стукну, — пригрозила я и, гордо развернувшись, пошла к барной стойке. Стоя в очереди, я успела полюбоваться на нетрезвого полуголого парня с длинными волосами, который танцевал на возвышении у стены в узком проходе возле бара. Его кудри разлетались, коктейль выплескивался из бокала, но ему и всем вокруг было очень весело. Выебистая брюнетка повела на танцпол ту, что сидела слева — официальную пассию. Неподалеку от меня обнимались парень с девушкой. Еще несколько гетеросексуальных пар сидели в зале. Возможно, им нравилась раскованная атмосфера заведения, а может, для них это было развлечением типа цирка уродцев. В любом случае, их присутствие причиняло мне еще большее чувство дискомфорта. Принимая заказ, бармен приветливо улыбнулся и подмигнул, как мне показалось, ободряюще. В ответ я тоже выдавила улыбку. Вернулась я за столик как раз вовремя — под песню Дайаны Росс I'm Coming Out на сцену вышла двухметровая «женщина» в роскошном платье, целиком состоящем из пайеток и страз, и басом объявила: — Здравствуйте, девочки, здравствуйте, мальчики, и здравствуйте, все те, кто ещё не успел определиться! Публика восторженно заревела. — Кто из каких городов у нас сегодня? Вопли разобрать было невозможно. Но, видимо, ведущий/ая обладала натренированным слухом: — Минск? Редкое явление. Как там батька? Родителей не выбирают, да? Зал взорвался смехом. — А кто у нас тут еще? — прокричала конферансье в микрофон. — Кемерово? О-о-о, шахтеры. Обожаю. — Приезжайте, — выкрикнул кто-то. — Я прям с удовольствием, а то приходится в Томск ездить, когда нахуй посылают. Так кто тут у нас еще? «Энск!» — прозвучало неожиданно громко и отчетливо, как раз в тот момент, когда все почему-то притихли. Вика подняла руку, а я опустила голову и пнула ее ногой под столом. — Не знала, что там еще остались люди, — заявила беловолосая дива. — Добро пожаловать на наше травести-шоу, Энск! Все вокруг захлопали. — Встречаем самую блистательную и ослепительную дрэг-квин Сибири. Приветствуем Леди Голд! — в зале разразился шквал оваций. В поваливших откуда-то из-под потолка клубах дыма на сцене возникла грудастая фигура, тоже в белокуром парике и таких массивных накладных ресницах, что ими можно было бы насмерть прихлопнуть муху. — Ты позови, любимый, позови, мне сносит крышу без твоей любви, — запела дива голосом Любови Успенской. — Ты как? Вика дотронулась до моего плеча. — Нас не заманишь сиськой мясистой, — я втянула через соломинку еще немного маргариты. — Репертуар отстой. — Хочешь домой? — Пока нет. Ее пальцы принялись нежно массировать мой затылок, и меня окутало блаженство, мягкое, плотно облегающее, как уютный кокон. Все вокруг вдруг стало казаться вполне естественным. И дрэг-квин со сложносочиненными стрелками у глаз, и здоровенный бородатый мужик в сетчатой розовой майке с сердечком на груди, и толстая бритоголовая девица в высоких сапогах и коротких шортиках. Все эти люди излучали жизнерадостность и дружелюбие, и им было плевать на то, что меня целует в шею женщина, и на то, что ее ладонь пробралась в вырез моей блузки. Перед уходом мы забежали в туалет, и прямо у нас на глазах из кабинки вышла черноволосая альфа-самка и следом за ней, застегивая штаны, появилась та, которая сидела справа. — Напомни мне, никогда не спорить с тобой на деньги, — сказала я. — Сходить в гей-клуб и не трахнуться в туалете — это все равно что пойти в кино и не нажраться там попкорна, — Вика улыбнулась. — Квест будет считаться пройденным, если… — Ноу, — я помахала пальцем у нее перед носом, не разрешая себе даже на мгновение представить, как трусь о ее колено в тесноте и боюсь застонать. — Даже три маргариты не заставят меня делать это в публичном месте. Через этот принцип я никогда не переступлю. — Принципы — это чит-код, — в ее глазах заплясали смешинки. — Но окей. Татьяна Александровна, вы перешли на следующий уровень, — подражая металлическому голосу робота, произнесла она.