Босиком по траве

Август Новгород встретил нас пасмурным небом и типичным предосенним дождем, от которого в воздухе пахнет не свежестью, а сыростью и увяданием. Грязно-белый туристический автобус привез нашу группу к гостинице с предсказуемым названием «Садко» и тут же растворился в сером тумане, как будто его и не было. Гид — не стесняющаяся седины короткостриженная дама по имени Мария громко объявила в микрофон, что обзорная экскурсия начнется через полчаса. Вокруг как ружейные затворы защелкали зонты. — Разместитесь, оставите вещи и тут же спускайтесь. Не опаздывать! — скомандовала она тоном бравого старшины. Толпа туристов ринулась к центральному входу. Настя тащила рюкзак, я чемодан, а Женя с Вадиком плелись в арьергарде, уткнувшись в телефоны. — Думала, застанем еще лето, но нет! — Настя с досадой показала на небо, затянутое слоистыми серыми тучами. — И тут тоска. — Ну хоть не холодно, — в принципе мне было бы пофиг, даже окажись мы по пояс в сугробе. Я думала совсем о другом. Еще в аэропорту, улучив момент, я отошла в сторону и позвонила Вике, но она не взяла трубку. Мне отчаянно не хотелось верить, что специально. — Но мокро, — чертыхнувшись, Настя перепрыгнула через лужу. — В прогнозе солнце нарисовали, козлы. Дилетанты, а не синоптики. Никому верить нельзя. Стоя в очереди на ресепшене, я написала: «Я уже в Новгороде, в гостинице. Угадай, как она называется)))». И тут же отругала себя за отсутствие выдержки. Однако удалять сообщение не стала. Это выглядело бы еще хуже. По дороге в номер Вадик заявил, что его укачало и вообще он устал и больше никуда не хочет. — Вадик, будь мужчиной, — отреагировала Настя. — Не нервируй мать. Я куплю тебе колу. Как только мы оказались в нашей комнате, Женя плюхнулась на кровать и тут же принялась записывать видеосообщение, улыбаясь в камеру натренированной улыбкой бывалого инстаблогера. Я заперлась в ванной и поспешно открыла ватсап, с прискорбием осознавая, что это начинает превращаться в манию. Мое сообщение все еще не было прочитано, хотя Вика заходила в сеть. Я позвонила маме и доложила о том, что мы уже на месте, что на улице дождь и что самочувствие у нас прекрасное. — Смотри там, осторожнее, — сказала она на прощание таким зловещим тоном, будто по Новгороду рыскали саблезубые тигры. — Хорошо, — согласилась я, невольно напрягаясь. Мама виртуозно умела заражать меня своей тревогой. Завершив разговор, я не удержалась и снова заглянула в чат. Вика была в сети пять минут назад, но так и не прочла мое сообщение. Все это начинало меня не на шутку подбешивать. Какой-то детский сад, штаны на лямках. Выключив телефон, я торжественно пообещала себе, что больше не буду ничего проверять. Настя постучала в дверь номера, как раз когда я переодевалась. — Время. Давай, поднимайся, красавица, — скомандовала она Жене, все еще валяющейся на кровати. — Вадику легче? — спросила я, надевая кроссовки. — Да, все в порядке. Боец вернулся в строй, — Настя направилась к двери, но вдруг остановилась и повернулась ко мне. — Косынки взяли? Мы же сейчас в собор Святой Софии идем. — Не взяли, — сказала я. — Нас что, без них не впустят? — Впустят, но уважать-то надо чувства верующих, — Настя ухмыльнулась и вытащила расшитый бисером платок: — Купила на вайлдберриз за штуку. Когда б еще я его надела?! — Ничего, верующие переживут, — наверное, у меня вышло чересчур грубо, потому что Настя удивленно вздернула бровь, а потом скорчила гримасу, передразнивая мое насупленное выражение лица. — Бу-бу-бу, ты чего такая серьезная, Чернова? — Показалось, что с нами Оксана в комнате, — отшутилась я. Экскурсовод ждала нас на ресепшене. На ней был болоньевый дождевик защитного цвета, напоминающий плащ-палатку. Легкомысленный розовый зонтик в ее руке никак не вязался со стилем милитари, но зато был хорошо заметен в толпе. — Та-ак, мальчики и девочки, — громовым голосом сказала она. — Все пописали и зарядили телефоны? Раздались неловкие смешки. А она без всякого смущения продолжила. — Ходить будем много и долго, начнем с Кремля и дойдем до набережной. Оттуда мы отправимся на теплоходную экскурсию. Вы увидите Рюриково городище, Свято-Юрьев монастырь и озеро Ильмень, — скороговоркой выпалила она, а потом ощерилась в улыбке. — А если будете хорошо себя вести и не отставать, то я по секрету расскажу вам, где здесь вкуснее всего готовят котлеты из судака. По толпе экскурсантов пронесся одобрительный гул. Моя дочь поморщилась и толкнула Вадика в плечо: «Давай скажем, что хотим в Мак». Мария гордо взметнула руку с зонтиком и устремилась на улицу — настоящая воинственная валькирия. Печатая шаги по мокрой булыжной мостовой, она рассказывала о Рюрике, вольной республике и о первых зачатках демократии, которые были безжалостно задушены московским царем. И хотя никаких прямых аналогий она не проводила, на лице ее мелькала многозначительная усмешка человека, привыкшего выражаться эзоповым языком. Пока все фотографировались на одной из обзорных площадок, Мария курила и, весело щурясь, разговаривала с кем-то по телефону. Я отчего-то была уверена, что с девушкой. И даже живо представила, как она обнимает молодую рыжеволосую красотку. Почему именно рыжую, я так и не поняла, но такова была прихоть моего воображения. Мария расхохоталась и затушила сигарету о край урны. С мужчиной валькирия определенно не сочеталась. Интересно, если я права, значит ли это, что вместе с проснувшимся влечением к женщине во мне заработал гей-радар. И я научилась как Вика улавливать лесбийский вайб и сапфические флюиды. Стоило только подумать о ней, и у меня тут же тоскливо засосало под ложечкой. С покорностью наркомана, перевязывающего руку жгутом перед тем как ширнуться, я вытащила из кармана телефон. Проклятые галочки по-прежнему оставались серыми. Что ж. Уже из чисто спортивного интереса отправила селфи на фоне каменной башни и приписала: «Есть башня, есть девица. Сидит в башне, томится))» И вдруг галочки из серых стали ярко-голубыми. — Мама! — закричала Женя, стоя возле лестницы. Настя и Вадик уже шли по ступенькам вниз следом за остальными. — Пошли! Мы сейчас отстанем! Ну что ты там застряла? — Иду, — я спрятала телефон в карман, так и не дождавшись ответа, и побежала догонять свою дочь. В знаменитом Софийском соборе было полутемно, сыро и не ловил интернет. От плоских ликов святых веяло усталостью, а от стен тиной и застоялой водой. Мария вдохновленно рассказывала о знаменитой иконе святой Богородицы, а я, глядя на печальное женское лицо, подумала, что наверняка у меня сейчас такое же. — Намоленное место, — благоговейно прошептала худощавая, дорого одетая женщина в черной косынке своей спутнице, накинувшей на голову шелковый платок с экзотическим рисунком. — Просто космос, — согласилась та. — У меня даже зуб будто теперь меньше болеть стал. Мы с Настей переглянулись, я деланно сдвинула брови, а она низко склонила голову и мелко затряслась. В школе за такое поведение нас постоянно выгоняли с уроков. В этот момент Вадик тихо заныл, что хочет в туалет, и мы поспешно отправились на поиски заветной таблички. Когда мы вернулись, группа уже стояла на улице. — Птичку видите? В-о-он там. — Мария ткнула розовым зонтом в небо, и все как по команде задрали головы. — По легенде, в шестнадцатом веке голубь, присев на крест на колокольне, так впечатлился, наблюдая за зверствами, которые творили с новгородскими диссидентами опричники Ивана Грозного, что окаменел навеки. И день, когда он взлетит, станет последним днем Новгорода, — зловещим голосом закончила свой рассказ Мария. Вадик испуганно прижался к Насте. — А сейчас мы отправляемся на набережную, — деловито шурша болоньей, сказала гид. — К слову, во время той самой знаменитой новгородской резни вода в Волхове на протяжении нескольких дней оставалась багрового цвета от людской крови. — Боже мой, да ну зачем такие ужасы рассказывать? — прошептала мне Настя. — Тут же дети. Вадику и так по ночам кошмары снятся. — Из песни слов не выкинешь, — мрачно пробормотала я, глядя на свинцово-черные тучи, нависающие над глухими крепостными стенами. Мне виделись отрубленные головы на пиках и виселицы. Похоже, я недалеко ушла от Вадика. — Зато Грозный Казань взял и Сибирь присоединил, — пожилой мужчина в черной кожаной куртке и кепке-восьмиклинке нагнал экскурсоводшу. — А то что смуту подавил, так молодец, за государственность боролся. Если все решат, что можно делать что хочешь, то что это будет? — И что будет? — насмешливо спросила та. — Ничего хорошего. Раздербанят на части, вон, как в девяностых. А коршуны-то сразу на легкую добычу слетаются, — мужик досадливо крякнул, махнул рукой и пошел вперед четким строевым шагом бывшего военного. — Я хочу колы, — сказал Вадик. — И я, — подключилась Женя. — Хватит, — шикнула я. — Не для того Грозный земли отвоевывал, чтобы вы сейчас вражеские напитки распивали. Я заметила, что экскурсовод, искоса взглянув на меня, улыбнулась. — На теплоходе есть бар с напитками, там и чипсы можно купить, — пообещала она. Наши отпрыски сразу повеселели и зашагали бодрее. Когда мы остановились на перекрестке, пережидая красный свет, я наконец смогла вытащить из кармана телефон. «Зачем ты мне пишешь?» Кровь прилила к голове и застучала в висках. Мобильный чуть не выскользнул из моментально ставшей влажной ладони. Снова открыть ватсап я смогла только после отправки теплохода. Настя с детьми и еще пара человек расселись наверху — снимать видео. А я вместе с гидом и остальными спустилась на крытую палубу. В запыленном окне медленно проплывали скрывающиеся в кронах деревьев дома и церкви. Я склонилась над экраном, пытаясь придумать достойный ответ. Хотя, наверное, правильнее было бы и вовсе не отвечать. «А не надо?» — спросила я. На этот раз она отреагировала молниеносно, будто, сидя в засаде, ожидала моего ответа. «Не вижу смысла». «Ок.» — поставив точку, я продолжала смотреть на экран. «Вика печатает…» надолго застряло в строке состояния. Иногда надпись исчезала, как будто она прекращала набирать текст, а потом снова появлялась. Я гипнотизировала глазами экран, слыша, как бьется мое сердце. — Рюриково городище… остатки неолитической стоянки… Рерих писал… церковь Благовещения, — до меня долетали обрывки фраз. Марья Афанасьевна без остановки грузила засыпающих под шум мотора туристов. «Вика печатает…» Я вжалась в пластиковое сиденье. Интересно, что еще она собирается мне написать? Мне отчаянно хотелось зажмуриться или вообще заблокировать ее, чтобы она не успела причинить мне боль. Вдруг надпись исчезла. А еще через несколько мгновений Вика и вовсе вышла из сети. — Ну и похуй, — произнесла я тихо. Руки мои дрожали, как будто все это время я держала в руке не телефон, а гантель весом в десять кило. Меня трясло от гнева и обиды. С чего она взяла, что со мной можно так по-хамски себя вести? Чтобы отвлечься, я заставила себя прислушаться к тому, что говорила гид. Но это было практически невозможно. Слова превращались в белый шум, я бесконечно прокручивала в голове короткий диалог и думала, что могла ответить гораздо хлеще. Впрочем, написать еще что-то после «Ок.» — это все равно что, гордо хлопнув дверью, выйти из комнаты, а через минуту вернуться. Телефон чуть вздрогнул от входящего, и мое сердце тоже трепыхнулось в груди, как раненый птенец. Вася заботливо спрашивал, как у меня дела. Вовремя, блять. Собрав волю в кулак, я написала: «Все отлично» и послала ему и брату несколько снимков с церквями во всех ракурсах. Николяша восторженно отреагировал тремя эмодзи пальца, поднятого вверх. А Вася прислал смайлик с глазами-сердечками и следом гифку со стриптизершей в монашеском облачении. Я улыбнулась — временами Вася был забавным. Неоспоримое достоинство, как и умелые руки. Однако ничто в нем не вызывало у меня тот самый долбаный сердечный трепет. — А теперь давайте просто полюбуемся видом, — слегка охрипший голос Марии начинал действовать на меня как легкое седативное, может, от того, что она излучала спокойную уверенность. Ту самую, которая свойственна женщинам ее возраста, все уже понявшим про людей, про жизнь и про любовь. — Посмотрите, какая тихая проникновенная красота нас окружает. Синеют дали, темнеет Ильмень, белеют храмы, все как на блюдечке за золотым яблочком — так описывает этот пейзаж Рерих, посвятивший Новгороду немало картин. Пока она говорила, неизвестно откуда взявшаяся в моем воображении рыжеволосая девица льнула к ней, заглядывая в лицо. И Мария, снисходительно улыбаясь, потрепала ее по щеке, а потом начала раздевать… Я прикрыла глаза, вспоминая пальцы, властно надавливающие на мой затылок, не позволяя отстраниться, и тонкий вишневый аромат губ, медленно и нежно касающихся моей кожи чуть ниже мочки уха. Что если это больше никогда со мной не повторится? Настя с детьми спустились наконец с верхней палубы. Видимо, я не успела стереть со своего лица выражение глубокой печали, потому что она тут же нахмурилась и тихо спросила: — Что-то произошло? — Да так… — я неопределенно качнула головой. Врать, что все в порядке, было абсолютно бессмысленно, она слишком хорошо меня знала, чтобы поверить. — С Васей поругалась. Слова гладко стекли с моего языка, оставляя кислый привкус бессовестной лжи. — Из-за чего? — Настя подалась ко мне ближе, жарко налегла плечом на мое плечо и вся обратилась в слух. — Потом, — я кивнула на Женю с Вадиком, занявших сиденья перед нами. — Ладно, — она ласково похлопала меня ладонью по колену. От этого участливого жеста меня охватило стыдливое раскаяние. *** После речной прогулки Мария отвела нас в кафе аутентичной новгородской кухни. На щите, прикрепленном к фасаду, славянской вязью было выведено: «Котлеты из судака», «Деликатесы из дичи», «Медовое из липы», «Здоровое из брусники» и так далее. Внутри нас ждали зарезервированные столики и официанты, наряженные в косоворотки и картузы. Заказ принесли молниеносно. Шпакова с аппетитом принялась уплетать котлеты, а я к своему салату почти не притронулась. — Стопудово, она у них на проценте, — Настя кивнула на Марию, которая смеясь болтала с парнем, сидящим на кассе, как с добрым знакомым. — И ценник тут недешевый, надо сказать. Может, мы бы сами покрутились, нашли что-то получше. — В Мак надо было идти, — угрюмо сказала Женя, возя по тарелке блин. — Ага, — подтвердил Вадик, жуя котлету. — Начина-ается, — Настя любовно поправила сыну воротник. — Ешь давай, не болтай, а то подавишься. На вон тебе, «Здоровое из брусники», а то все кола, кола… Она подвинула ему стакан с багровым морсом. «Как река Волхов после резни», — подумала я. Женя достала из кармана телефон. — Мам, я пойду там сфоткаюсь, — она махнула рукой на чучело огромного бурого медведя, стоящего на задних лапах у входа. — Давай, — сказала я и тут же подумала, что могла бы послать селфи с этим облезлым чудовищем и приписать что-нибудь смешное: «Новгородский Teddy bear», например. Если бы не это безжалостное «Не вижу смысла», из-за которого все внутри у меня сжималось от негодования. — Ты чего не ешь почти? — озабоченно спросила Настя. — Что он тебе сказал, этот дебил? — Да ничего такого… просто злится, что я уехала не с ним, — по вопросительному взгляду я поняла, что требуются цитаты. — Спрашивает, не нашла ли я себе какого-нибудь мачо из Рязани. «Бедный Вася», — подумала я. — Вау! — Настя приподняла бровь. — А ты не говорила, что он такой… — Да пошел он, — я поднесла к губам кружку со сбитнем и вдохнула запах корицы. — Ой, да брось ты. Нашла из-за чего расстраиваться. Ты же знаешь, как у мужиков. Пива выпил и решил в Отелло поиграть. Помнишь, как Макс на тридцатилетии у Вовки Кочана меня к его брату приревновал? — Конечно, — радостно подхватила я, понимая, что сейчас мы отвлечемся на воспоминания об этом вечере и плавно перейдем к обсуждению жены Кочана, которую мы обе терпеть не могли, а потом и его любовницы, работающей вместе с Кочаном в Сбере. К последней, которую он иногда приводил на наши посиделки, мы относились нейтрально. Хотя и осуждали ее за ранний ботокс — как четко сформулировала Настя: «В двадцать восемь надуваться — это хамство». Я была права — нас унесло течением разговора далеко от Васи, а потом и вовсе перебила валькирия, раскрасневшаяся то ли от еды, то ли от сбитня, в котором был немалый градус. Поднявшись со стула, она громогласно объявила, что завтра утром мы отправимся в музей деревянного зодчества, и сразу после поедем в Старую Руссу. — А сейчас вы можете самостоятельно прогуляться по вечернему городу. Здесь есть неплохой уличный театр, типа цирка «дю Солей», если кому-то нравится файер-шоу, стоит сходить. На лице Марии не было даже признака усталости, но я представила себе, как она возвращается в гостиницу, падает на кровать и слабым томным голосом жалуется по телефону своей рыжей любовнице, что у нее совсем нет сил. И та жалеет ее и обещает при встрече сделать целебный массаж. Пока я воображала себе все это, ее уже обступили, задавая вопросы. — Не знаю, внуки мои были в восторге и мужу понравилось, — улыбаясь, ответила она кому-то, разрушая все мои фантазии точно карточный домик. *** Небо к вечеру окончательно прояснилось и на нем загорелся потрясающе красивый закат. По дороге в номер Настя и Женя беспрестанно наводили камеры телефонов на пламенеющее над куполами зарево. Я вымученно улыбалась, реагируя на их восторженные возгласы, и старалась не думать о Вике. — Офигенно, — воскликнула Настя, снимая силуэт Кремля в лучах заходящего солнца. — Вот мы смеемся, но все-таки есть у этих мест мощная энергетика. Читала про эгрегоры? — Ага, — мрачно сказала я. — Тут каждый кирпич пропитан кровью. Мы сейчас по костям ходим. — Да ну тебя, — Настя шутливо отмахнулась. — Вечно ты со своим цинизмом. Ни во что не веришь. — А зачем? — я усмехнулась. — Это самообман. — Ну знаешь, пусть и так. Зато хоть какой-то сдерживающий фактор. А без веры люди в зверей превращаются. Или в гомиков, — добавила она, понизив голос, и рассмеялась. Я не улыбаясь спросила: — А чем тебе геи не угодили? — Мне? — на секунду она будто растерялась, но тут же пришла в себя и нахмурила лоб. — Да всем. Тебе хорошо, у тебя дочь, а у меня пацаны. Я все время трясусь, вдруг к моему Вадику какой-нибудь урод на улице пристанет. Типа, давай мальчик, я тебе чупа-чупс куплю, пойдем ко мне домой, у меня игра есть классная. Ты что, не читаешь вообще новости? Знаешь, сколько таких случаев? — Это не геи, а педофилы. В седьмом классе Настя выкрасила волосы и ногти в жгуче черный цвет. Тогда это считалось невиданным проявлением нон-конформизма. Ее даже исключили на неделю из школы, а мать — женщина суровая и скорая на расправу, отлупила до кровоподтеков на заднице. В школе Настя вообще слыла «неформалкой». Но с тех пор прошло слишком много времени — годы, окружающие и вечно работающий в ее доме телевизор все исправили. — Ай, да все одно к одному — извращенцы, — она брезгливо скривилась и тут же прикрикнула на Вадика как раз в эту минуту пытающегося вскарабкаться на высокий постамент одного из памятников. — Вадя! Слезь немедленно! Голову себе разбить хочешь? — Мам, я мороженое хочу-у, — Женя, явно заразившись от Вадика, тоже теперь не говорила, а ныла. Купив детям мороженое, мы наконец добрели до гостиницы. Все собрались в Настином номере. Женька улеглась рядом с Вадиком. Оба уткнулись в планшеты, радостно погружаясь в виртуальный мир. А я, усевшись на кровать, на автомате проверила телефон. Вася прислал очередной ролик и спросил: «Как там Великий Новгород, и вправду велик)))?» «Уже весь обошли))», — ответила я и послала ему свой снимок на фоне городской панорамы. «Хороша, — отреагировал он. — Жду не дождусь, когда вернешься». Не от него я ждала этих слов, ну да ладно. Я послала ему жизнерадостный смайлик и спросила у Насти: — Выпить не хочешь? Настя выкладывала в сеть фото с гордым видом охотника, демонстрирующего свои трофеи. — Можно, — она оторвалась от мобильного и строго посмотрела на Вадика. — В десять отбой. — Угу, — сказал он, уставившись в планшет. *** Мы решили не заморачиваться и спустились в гостиничный бар. Свободных столиков там не обнаружилось и поэтому пока пришлось сесть у барной стойки. Веснушчатый парень в черной рубашке и красном галстуке спросил, что мы будем пить. После нескольких глотков «Лонг-Айленда» мне захотелось пожаловаться ему на жизнь, как это делают в кино. В баре играл легкий джаз. Я почти допила «Лонг-Айленд», а Настя все еще посасывала свою «Голубую Лагуну». Украшенные дольками лимона и зонтиками коктейли она сразу выложила в сториз, заодно продемонстрировав всем свежий маникюр за три тысячи, который сделала перед отъездом. «У меня все будет сегодня гармонично — вначале красивые церкви, потом красивое бухлишко и охуенные ноготочки», — заявила она довольно. И я ощутила зависть к ее умению все упрощать и радоваться мелочам. К стойке, отряхивая зонтик, подошла рыжеволосая девушка, похожая на ту, что была в моих сегодняшних фантазиях, и заказала водки. Воображение снова разыгралось — замужняя Мария вполне могла крутить роман на стороне. И любовница тайно сопровождала ее в каждой поездке. — У окна место освободилось. Пересядем? — предложила Настя. — Давай. Ты иди занимай, а я еще закажу. — Ого! — она удивленно приподняла бровь. — Кто-то сегодня решил пойти вразнос. Смотри, Чернова, я тебя не дотащу, если что. — Когда это ты меня тащила? — возмутилась я. — Это я тебя домой с выпускного вела, а ты «Бедную овечку» горланила. — Ой, все, — весело сказала Настя и ринулась занимать столик. Я принесла коктейли и посмотрела на свечу, горящую в стакане. Дрожащий язычок пламени отбрасывал на стол уютный оранжевый свет. Вопреки моему желанию, в памяти всплыли воспоминания. Совсем недавно, всего два месяца назад, мы с Викой тоже сидели в баре. Решили отметить начало отпуска. Ливень хлынул как раз, когда я припарковалась на стоянке. У нас не было зонтов, и мы побежали к двери, хохоча отчего-то как сумасшедшие. Как только мы вошли, Вика сразу же заметила свободный столик у окна и потянула меня к нему. В баре было тепло, и тоже горели свечи в стаканчиках. Я смотрела, как за стеклом расплываются силуэты прохожих, и чувствовала себя невероятно счастливой. Можно сказать, окрыленной. Как будто впереди у меня был не обычный отпуск, а захватывающие приключения. И когда официант принес заказанный Викой «Реми Мартен», я первая подняла бокал: — За лето. Cheers! — Cheers. Неужели устала от вечной зимы? — насмешливо спросила она. — Не верю. — Кто бы говорил, — сказала я. — Не ты ли ныла, что тебе мало солнца. — Да уж. Всегда считала, акклиматизация — это выдумки, но что-то меня ваши холода подкосили, — она виновато улыбнулась. — И теперь я, увы, знаю все ваши городские сплетни и новости из мира криминала. Бабки в очередях в поликлинике информативнее любого блогера. — Видишь, как хорошо. Сразу окунулась в местные реалии. Сколько раз уже пожалела, что переехала? Честно. — Пока нисколько, — Вика усмехнулась. — У меня не было никаких иллюзий. Это был сознательный выбор. Глубокая провинция, суровая природа, незнакомые лица. Главное, подальше от гребаного мегаполиса. — Брошу все и уеду в Сибирь, — процитировала я. — Прямо как Ихменев в «Униженных и оскорбленных». — Не читала, — она картинно прикрыла рот ладонью. — Ой. Сейчас я сделаю страшное признание. Я не люблю Достоевского. И вообще русскую классику. Ты теперь не будешь со мной дружить? — спросила она наигранно жалобным голосом и посмотрела на меня исподлобья. — Человеку, который читал Байрона в оригинале, простительно, — я улыбнулась. Она как-то обмолвилась, что вела курс английской поэзии в одном из московских университетов. — Байрон… — по лицу ее пробежала тень, хотя, возможно, мне показалось. — Байрон это в прошлом. Сейчас у нас Хариэтт Слимз. Или как там ее? Роман Слимз «Горький мед» был вторым нашим совместным проектом и источником всяческих приколов — автор обожала странные метафоры, то сравнивая силуэт с заостренным ножом, то беспокойство с мухами в свинарнике. — Да, — я откинулась на спинку стула и невольно задержала взгляд на ее груди, очертания которой до неприличия отчетливо проступали под мокрой блузкой. — Хариэтт. Я все жду, когда уже герои перестанут говорить о своих душевных травмах и переспят наконец. Пятнадцать глав подряд она переливает из пустого в порожнее. — Погоди, ты еще взвоешь, когда секс начнется, — Вика засмеялась, а я почему-то в этот момент подумала, что, наверное, мужчины от нее без ума. Если ее обаяние действует даже на меня… — Заранее готовься к тому, что мне не хватит цензурных слов для перевода. — Не скромничай, я видела, как ты переводила такие сцены в предыдущем романе. Very hot! Я состроила шутливую мину, чтобы она, не дай бог, не догадалась, как взбудоражена я была, когда читала ее перевод. И как меня шокировало это совершенно необъяснимое возбуждение, которое я неожиданно испытала, дойдя до описаний, которые обычно не вызывали у меня никаких эмоций кроме скуки. — Ты сейчас так приятно пощекотала мое эго, — Вика подняла бокал. — Ну, тогда давай за горячий секс, — в ее глазах блеснули лукавые искры. — Ага, фееричные оргазмы и неземное наслаждение, — я выпила, и, чувствуя, как стремительно пьянею, добавила. — Смешно, конечно. У всех авторш одно и то же — у героинь в мозгу взрываются фейерверки, стоит только мужчине дотронуться. — Да? — она посмотрела на меня с любопытством. — У тебя иначе? — В смысле? — опешила я. — В смысле, в твоей жизни не было разве фееричного оргазма? — губы ее растянулись в хмельной улыбке. — Видимо, нет, — сказала я после короткой паузы, и вдруг поняла, как забавно это выглядит: я серьезная, сижу тут с пустым бокалом в руке и откровенничаю о своем унылом сексуальном опыте. К горлу подступил смех и, не выдержав, я расхохоталась. Вика тоже начала смеяться. Мы смеялись так громко, что на нас уже начали оглядываться. А потом она вдруг наклонилась ко мне и совершенно серьезно сказала: — Возможно, тебе просто не везло с партнерами. Мне кажется, ты очень чувственная. И в этот момент я ощутила, как по моему затылку пробежали сладкие мурашки. — А тебе повезло? — спросила я, злясь от того, что мой взгляд как магнитом тянет к ее груди. — В плане секса, да, — спокойно ответила Вика, не отводя взгляда. — А в остальном не очень. По ее интонации и по тому, каким холодным сразу стал ее взгляд, я почувствовала, что она не хочет больше это обсуждать. Поэтому ограничилась коротким: «Понимаю», и заговорила о другом. Разумеется, в тот вечер я думала, что речь шла о мужчине.