Босиком по траве

Август — Твой брат совсем с ума сошел, — сообщила мама, как только открыла нам дверь. — Идем посмотришь, какой он мне сюрприз сегодня преподнес. Как оказалось, прямо перед нашим приходом ей привезли и установили посудомоечную машину. — Электролюкс! Отличная фирма! Клиент работает менеджером в Эльдорадо, сделал скидку, — небрежно сообщил Коля в ответ на наше с Женей дружное «Вау». — Объясняю маме, как пользоваться. — Он взмахнул толстой брошюрой. — Где я остановился? — Куда насыпать средство, — подсказала мама. Она уселась на табуретку рядом с Колиной женой Оксаной. Обе напоминали прилежных учениц, с трепетом внимающих учителю. Я заглянула в жадно распахнутый в ожидании грязных тарелок зев посудомойки и с горечью подумала о том, что маме все же повезло с сыном. А вот с дочерью не очень. То нечаянная беременность, то развод, а уж про то, что сейчас со мной творилось — ей даже в страшном сне не могло бы привидеться. Когда у меня на душе было хреново, я всегда находила способы усугубить это состояние: самобичевание было одним из них. Перед уходом я набрала Вику и нарвалась на автоответчик. Возможно, у нее села батарейка, но мерзкий внутренний голос нашептывал мне, что, скорее всего, она отключила телефон. Пока Коля рассказывал про температурные режимы, я тихо выскользнула в коридор и ушла в детскую. Мне нужно было ненадолго свернуться клубочком на своем старом диване. Хорошо, что мама упрямо отказывалась менять мебель, и он до сих пор стоял там и ждал меня, пряча под покрывалом потертую обивку. Я легла, привычно ощущая телом знакомые вмятины и ослабшие пружины. Обвела взглядом книжные полки, уходящие под самый потолок. Ни в одном из пухлых томов, населяющих их, не было написано о женщине, испытывающей страстную привязанность и неудержимое влечение к другой женщине. Словно таких не существовало в природе. Все в этом мире, включая героинь классических романов, вертелось вокруг мужчин, их желаний, мыслей и жизненных целей. Мой взгляд остановился на репродукции Крамского, висевшей над моим письменным столом еще со школьных времен. Вспомнила, как в шестом классе, возвращаясь из школы, плелась мимо блошиного рынка и увидела ее лежащей на снегу, рядом со стопками книг. Продавец — худой, заросший седой щетиной старик в элегантном, но изрядно потертом черном пальто, на котором не хватало нескольких пуговиц, видимо, заметив брошенный мною взгляд, спросил: «Нравится?» Я, стесняясь внезапного внимания незнакомого человека, кивнула. Из вежливости, а не потому что меня интересовала тогда живопись. Старик вытащил из кармана металлическую флягу, отпил из нее, выдохнул в морозный воздух спиртовой пар: «Забирай, дарю», и отвернулся, потеряв ко мне интерес. Я была послушным ребенком и поэтому подняла эту совершенно ненужную мне картину в массивной раме и приволокла домой. Мама отругала меня за то, что я вступаю в разговоры с незнакомцами, а папа сказал: «Задумайся, в какое интересное время мы живем, нашу дочь приобщил к прекрасному алкаш с блошиного рынка». *** — Бабушка уже подогревает пироги, — Женя вошла в комнату и села на диван. — Кстати, я подарила ей куриного бога. Она сделала вид, что ей нравится. Оксана сказала, что это языческий символ и грех такое в доме держать, — она покрутила пальцем у виска. — А бабушка что? — Ничего. Ухмыльнулась и на гвоздик его повесила рядом с иконой, которую дядя Коля ей в углу поставил. У Оксаны такое лицо было, — Женя скорчила недовольную гримасу. Я фыркнула от смеха. За десять лет Оксана так и не смогла усвоить, что ее свекровь совсем непростая женщина и терпеть не может, когда ее учат жить. — Ну что вы тут сидите, я уже накрыла, — в комнату заглянула мама. На столе в гостиной источали аромат сдобы мамины пироги — с капустой, картошкой и с вишней. Рядом с ними стояла огромная миска с салатом. Мама достала из бара бутылку со своей фирменной настойкой из розовых лепестков и разлила ее по рюмкам. — Значит, понравилось в лагере? — спросил Николяша. Отрезав большой кусок пирога, он положил его на тарелку Оксане. — Очень, — Женька улыбнулась. — Мама сказала, что я на следующий год снова туда поеду. — А в «Добрыню» не хочешь съездить? Православный лагерь для подростков, — вкрадчиво предложил он. — Есть на зиму путевки — мне сделают со скидкой. — А что, к зиме опиум для народа дешевеет? — не удержалась я. — Таня! — укоризненно воскликнула мама. — Не смешно, — ледяным тоном сказал брат. — Ладно, извини… — мне не хотелось затевать очередной спор. Мама всегда переживала, когда мы ссорились. В конце концов, она собирала нас каждую пятницу, чтобы поддерживать созданный в своей голове образ дружной семьи. — Дядя Коля, меня не интересует религия, я уже вам говорила, — Женя взяла из вазочки конфету. — При чем тут интерес? Это не японская живопись, чтобы ею интересоваться. Это работа над собой, путь к свету. — Значит, я пока останусь во тьме, — пробурчала Женя и с громким шуршанием развернула обертку. Оксана посмотрела на нас скорбным взглядом Христа, заставшего в храме менял. — Вам проповеди отца Серафима нужно послушать. Голову прочищает. В интернете поищите. Женька фыркнула и сунула конфету в рот. «Мой гугл сейчас занят немного иными ключевыми словами», — хотелось сказать мне. — Оксан, тебе не жарко? — спросила я, улыбаясь как можно добродушнее. Мама, разумеется, сразу уловила в моем тоне издевку, и посмотрела на меня с негодованием. Впрочем, оно было не слишком искренним. Глубоко в душе она по-прежнему оставалась яростной материалисткой. «Занятия марксизмом-ленинизмом не проходят бесследно, это в мозгу навсегда, как сифилис», — пошутила Вика, когда я рассказала, как мама мечется меж двух огней. Несмотря на то что на улице стояла предгрозовая духота, на Оксане была ее всегдашняя униформа — длинная юбка в пол и кофта с закрытым горлом и длинными рукавами. — Мне отлично, — один из уголков ее рта презрительно вздернулся вверх. — Мам, пойдешь с Оксаной на службу в воскресенье? — спросил Коля. — Это во сколько? — спросила мама с тревогой. Понятно, боялась пропустить любимый сериал. И, тут же опомнившись, сказала, — Не важно, пойду, конечно. Если надо, — добавила она негромко. Единственным богом, в которого верила мама, был мой брат, поэтому она, не желая его огорчать, ходила иногда на службы и бойко напоказ крестилась. Короче, вела себя с ним так же, как я, когда играла с маленькой Женей в «дочки-матери»: она кормила меня воображаемой едой из пластмассовой ложечки и поила воображаемым чаем из пластмассовой чашечки, а я энергично кивала головой и говорила: «Ах, как вкусно. А можно мне добавку?» Коля громко звякнул чашкой о блюдце и посмотрел на маму так, словно она произнесла нелепость. — Конечно, надо. Всем нам, православным, надо. — Ладно, — Женя встала. — Спасибо, ба. Все было очень вкусно. Мама, Рома сейчас за мной зайдет, мы еще часик погуляем. Все равно спать уже сегодня не ляжем. — Не поздновато для гуляний? — Коля демонстративно посмотрел на часы, а потом осуждающе на меня. — Еще светло. И у нее каникулы, — спокойно ответила я и кивнула Жене. — В полдесятого будь дома. — Всем пока. Смотрите, не убейте друг друга, — хихикнула она и упорхнула из комнаты. В прихожей хлопнула дверь. — У меня прямо дежавю, — все тем же елейным голосом произнес мой брат. — Вспомнил, как ты с Димой своим гулять ходила. Тоже все говорила, что светло. Правда, тебе тогда уже двадцатый год шел. Я оценила его коварство. — Гнилые аналогии, Николяша, — процедила я сквозь зубы. — Не стоит. — Вот что происходит, когда иерархия нарушается, — изрек Николяша и положил себе на блюдце абрикосового варенья. — В нормальной семье ведь как должно быть — отец послушен Богу, мать послушна отцу, дети слушаются родителей. От отца исходит отрезвляющая строгость. А от матери снисхождение. А у Жени баланс нарушен. Вот и колобродить начинает. — Не стоит переживать, — я отхлебнула остывший чай. — У нее все будет хорошо. — Да как же не переживать, Тата? — он сокрушенно покачал головой. — Как не переживать, когда ты будто слепая, ничего вокруг себя не видишь. Оставила ребенка без отца из-за своего упрямства и гордыни. — Да какое упрямство? — взорвалась я. — Сколько можно об этом? Это дичь какая-то — оставаться в браке с человеком, который тебе изменил. — Ну и чего ты добилась? Что ребенок теперь отца не видит? — вмешалась мама. — Ты помнишь? Я тебе сказала, прости его, ради Женечки. Но ты же уперлась, вот… — Как я и сказал — гордыня, — встрял Коля. — … вот и осталась одна, — минорные аккорды были маминой любимой фишкой, когда она играла на пианино. — Ну ничего, выжила, не пропала… — Да, с нашей помощью, — будучи профессиональным адвокатом, мой брат не гнушался никакими аргументами, лишь бы победить в споре. — Я не спорю. И я вам очень благодарна за все, что вы для нас… — Вот и не спорь, — оборвал меня он. — Не надо кусать руку дающего, Тата. И ерничать по поводу веры тоже не надо. Он все видит, — его глаза поднялись к потолку. Я тоже посмотрела наверх, заметила паутину на люстре и решила, что когда вернусь, сделаю у мамы генеральную уборку. Оксана молча отрезала кусок пирога с вишней и положила Коле на тарелку, будто награждая его за прекрасную речь. — Может, не надо столько сладкого, сынок? — всполошилась мама. В последнее время она переживала, что Николяша стал поправляться: дед со стороны отца страдал сахарным диабетом. — И сказано: любезность жены усладит ее мужа, и благоразумие ее утучнит кости его, — изрек Коля и, намазав на пирог варенье, откусил. — Мама, не волнуйся, все в руках божьих. — Он нас хранит, — добавила Оксана, любовно глядя на моего пухлого розовощекого братца. — Кстати, Василий говорит, вы уже больше месяца не виделись. Сказал, ты все время причины находишь какие-то, — жуя, Коля отпил из чашки. — Спрашивает, может, у тебя кто-то появился? — У меня?! Никого у меня нет! — пожалуй, я отреагировала чересчур бурно. Потому что мой брат, будучи неплохим психологом, тут же недоверчиво прищурился. — Просто так получается, — я постаралась сказать это как можно небрежнее. — Некрасиво так себя вести с человеком, Таня, — раньше, когда мама говорила таким тоном, мягким и грустным, я реально чувствовала себя нашкодившим пятилетним ребенком, мне и сейчас хотелось пообещать, что я больше не буду. Но это было бы наглым враньем. — Нормально я себя веду, — пробормотала я и, подлив в чашку кипятка из чайника, который заботливая Оксана принесла из кухни, сделала глоток и чуть не заорала от боли — видимо, не рассчитала пропорцию. — Ты ему голову не морочь, Тата. И подумай о дочери. И о том, что он мужик хороший, надежный, — Коля продолжал жевать и говорить. Я инстинктивно прижала ладонь к губам и помотала головой. — Ты уже не юная девочка, — эту реплику мама начала произносить, как только мне исполнилось двадцать. «И я не вечная», — мысленно проговорила я за нее. — И я не вечная, — закончила она свою мысль. — Но человек, как бы ни был он велик, не вечен — коротка жизнь его, как у животного, что погибает. Царствие Небесное получают достойные по смерти, в будущей жизни, — утешила маму Оксана. Я глубоко вздохнула и произнесла. — Аминь. Ладно, мне еще собираться. — Не понимаю я, чего ты сорвалась? — Коля потянулся за пирогом, но мама резво передвинула блюдо на другой конец стола. — Давай я тебе в дорогу заверну, — она начала перекладывать оставшиеся куски на салфетку. — Спасибо, мамочка, — сказала я и, морщась, нащупала языком обожженное небо. — Если так горело куда-то ехать, почему опять с Настькой? Вот с Василием и надо было, — Коля не унимался, и я попыталась отшутиться, чтобы разрядить обстановку и уйти, как говорится, с миром. — Это man free отпуск, Вадик не в счет, ему только десять лет. — Смотри, так и останешься man free. Настя-то твоя в отличие от тебя в шоколаде! Живет за мужем как за каменной стеной. Максим сколько в месяц заколачивает на своем локомотиве? — Не знаю, — я встала и взяла пакет, в который мама заботливо уложила контейнер с пирогом. Коля тоже встал, обнял меня на прощанье. От него пахло сдобой и елеем. — В Софийский собор сходи. Одиннадцатый век. — Непременно, — пообещала я, чмокнула его и маму в щеки, а Оксане помахала рукой. — Звонить не забывай, — крикнула мама, когда я уже была в дверях. В лифте я достала телефон, включила звук и проверила мессенджер — Настя спрашивала, сколько пар обуви я беру, Женя сообщала, что уже дома, в чате колледжа напоминали о педсовете, назначенном на двадцать девятое августа. От Вики ничего не было.