Измена

      С того самого дня, как Феофан переступил черту — из простых подручных шагнув в любовники господина Дотторе, — его наглость перехлестнула всякие мыслимые пределы. Филипп, всегда собранный, до болезненности ответственный, один из самых доверенных людей Доктора, брезгливо морщился при одном лишь взгляде на этого лживого выродка. Ещё в юности, гибкий и вкрадчивый, словно змея, Феофан вился вокруг господина, опутывая его паутиной лжи, в которой не нашлось бы и крупицы правды. И даже оставаясь формально подчинённым, он вёл себя с непростительной спесью — словно не был нанятой для грязных поручений шестёркой, а держал бразды власти в собственных холёных руках. Сколько бы ни ошибался, как бы ни играл с огнём, наказание неизменно обходило его стороной — Доктор упрямо держал Феофана подле себя. Но и этого казалось мало! Мало было помилования и тёплого места под крылом. Мало работы и защиты. Доктор самолично протолкнул его ввысь, помог возглавить банк, вознёс до титула Предвестника. И с тех пор Феофан задирал нос так высоко, что, казалось, вовсе позабыл, откуда выполз. Вламывался, когда вздумается, пропускал мимо ушей распоряжения, отказывал в содействии, дерзил, не благодаря ни разу. А теперь, в роли молодого любовника, и вовсе перестал уважать хоть кого-то. То, что Феофан сменил статус коллеги на статус любовника, Филипп понял сразу. Товарищи по большей части лишь качали головами: мол, Доктор не таков, а Панталоне ему просто близкий друг. Но Филипп видел всё: и затяжные взгляды, и тайные улыбки, и откровенное взаимное заигрывание. И с каждым днём всё лютее ненавидел эту крысу Феофана — беспринципного, скользкого, готового прыгнуть в постель к любому, лишь бы выгрызть себе местечко повыше. Ходили слухи, что именно из-за него убили настоящего Зандика — первого, истинного Доктора. Уже за одно это Филипп ненавидел Феофана вдвойне. Эта дешёвка должна была сдохнуть на операционном столе много лет назад. Вот и сегодня Феофан ворвался в резиденцию Дотторе без тени сомнения или лишних слов. Быстрой, размашистой тенью пронёсся мимо охраны; Филипп успел лишь метнуться следом, ловя на себе рассеянные взгляды сослуживцев. — Господин Предвестник! — обращение жгло язык, но приходилось терпеть. — Господин Доктор сейчас занят!.. Феофан даже не обернулся. Стремительным шагом пересёк коридор, придерживая на плечах распахнутую белую шубу. Никто из охраны не рискнул пойти следом — всё же Предвестник... — Господин!.. Филипп нагнал его у самой лаборатории, когда тот, разумеется, без стука, ворвался внутрь. И лишь там этот ублюдок соизволил обернуться, изобразив, будто только сейчас заметил преследователя. — А? — Феофан слегка вскинул брови, изображая лёгкое недоумение. — Что такое, Игорь? — Я Филипп, — с каменным терпением поправил тот, слишком хорошо понимая: имя перепутано нарочно. — Вы опять без спроса... — Сейчас исправим, — невозмутимо бросил Феофан, отворачиваясь. И, повысив голос до фамильярно-нежного, позвал: — Дотторе! Я могу войти? Всё это время господин Доктор сидел за рабочим столом и, не обращая ни малейшего внимания на шум и перебранку, что-то сосредоточенно записывал в журнал. Он не обернулся ни когда дверь распахнулась, ни когда тишину разорвали громкие голоса. — И тебе доброго дня, Панталоне, — спокойно, не прерывая письма, отозвался он. — Проходи. Филипп, всё в порядке, можешь идти. С трудом сглотнув ком горечи и в очередной раз ощутив во рту привкус чудовищной, вселенской несправедливости, Филипп вышел, плотно притворив за собой дверь. Феофан тут же облегчённо выдохнул, сбрасывая с плеч напряжение вместе с тяжёлой белой шубой, и стремительно скользнул к столу Дотторе. — Филипп постоянно ко мне цепляется! — пожаловался он. — Приходится чуть ли не бегом мимо него проноситься, чтобы не тратить время на эти бесконечные разборки! — Ну так веди себя с ним чуточку уважительнее, — спокойно отозвался Дотторе, откладывая перо. — Ты сам его провоцируешь. — А ты опять меня отчитываешь! — Потому что в этом конфликте есть и твоя вина. Ещё с тех самых пор, как ты служил мне. Или полагаешь, я забыл ваши ссоры и ругань на все этажи моего дома? — Какой же я, оказывается, был неидеальный подчинённый, — хмыкнул Фео и, понизив голос до вкрадчивого мурлыканья, добавил: — Накажете меня, господин Доктор? С игривой улыбкой, отточенной до соблазнительного совершенства, Феофан развернулся и изящно опустился грудью на стол, подставляя ягодицы, обтянутые плотной тканью дорогих брюк. Знал ведь, до чего красив и привлекателен, и пользовался этим без зазрения совести. Дотторе с наслаждением стянул бы с него эти проклятые брюки и взял прямо здесь, на рабочем столе, среди разбросанных бумаг и журналов, но увы — дела не ждали. Потому он лишь хмыкнул, однако от предложенного угощения отказываться не стал: ласково огладил ладонями соблазнительные ягодицы любовника и легко, почти отечески, похлопал по ним. — Иди ко мне, — позвал он и откатился вместе с креслом от стола. Фео тотчас распрямился и охотно оседлал его колени, устроившись лицом к лицу — гибкий, тёплый, до боли родной. Дотторе обхватил его за талию, притягивая крепче, и прижался губами к бледной, трогательно беззащитной шейке. — Я и правда давно не занимался твоим воспитанием, — низко проурчал он, приятно щекоча нежную кожу горячим дыханием. — Смотри, Фео, однажды тебе влетит за всё и разом. — Если я после этого не смогу сидеть, — усмехнулся Фео, осторожно снимая с лица Дотторе маску с отточенной до автоматизма бережностью (даже крошечных ранок от креплений теперь не оставалось). — Заставлю тебя провести со мной все выходные и прикладывать к моим многострадальным ягодицам холодный компресс. — Не драматизируй, я в жизни не делал тебе больно! — фыркнул Дотторе. — Ты же знаешь, как я обожаю показные драмы. Фео наклонил голову и прижался к его губам мягким, долгим поцелуем. Даже этого короткого разговора хватило, чтобы кровь загудела в жилах. Их близость бывала разной: порой нежной до дрожи, порой грубой до сбитого дыхания, иногда — с играми и властным доминированием Дотторе. Он был прекрасен в своей сильной, уверенной позиции и всегда оправдывал доверие, никогда не переступая черту и ни разу не причинив Феофану настоящей боли. Хирург до мозга костей, он идеально контролировал собственные руки и силу. А будучи по-настоящему, безнадёжно влюблённым, никогда не ранил того, кто доверил ему себя. Игры оставались лишь играми. — Ты игнорируешь меня уже три недели, — прошептал Фео, разрывая поцелуй и заглядывая в алые, светящиеся мягким огнём глаза. — Я сделал что-то не так? — Если бы сделал, я бы сказал, — успокоил Дотторе и его широкая ладонь медленно скользнула вдоль гибкой спины. Да и по правде говоря, он был готов простить Феофану всё. За его любовь — живую, трепетную, настоящую. За то, что подпускал к себе и искренне оставался рядом. За то, что сам так тянулся и ждал их встреч. В чём-то Филипп был прав: Дотторе определённо избаловал Феофана. Вот только ему самому это безумно нравилось. Такой человек, как Фео, заслужил право на капризы. — Прости, Фео, — прошептал Дотторе и снова прижался губами к тёплой шее. — Я увлёкся новым проектом, к тому же поступило поручение от Пьеро. Но даже не смей думать, будто я остыл к тебе. — Тогда пойдём ко мне, — мягко предложил Феофан. — Необязательно заниматься сексом, если ты устал. Но давай хотя бы просто поговорим и уснём рядом. Или мне опять нужно отравиться, чтобы ты меня заметил? Вот как его — такого — было не обожать? Дотторе обожал. Безумно, безоглядно, до боли в груди. Феофан хотел не только физической близости, он действительно скучал, мучительно, неприкаянно, и хотел быть рядом — просто быть. С бесконечной нежностью Дотторе коснулся губами острого подбородка, уголка родных губ, высокой скулы. Феофан... его обожаемое совершенство. — Ты осунулся, — заметил вдруг Дотторе, вглядываясь в любимые черты. — Ты вообще питаешься? — Я мало ем и мало сплю, — просто ответил Фео. — Поехали, проконтролируешь меня. Покормишь и вовремя уложишь спать. Дотторе улыбнулся тепло и почти растерянно. Феофан никогда бы не признался вслух, что страдает от одиночества. Но, что ироничнее всего, он мог бы заполучить любую компанию, какую бы только пожелал! Его желали многие, тянулись к нему, добивались внимания, а он выбрал его — проклинаемого всеми учёного. — Кстати, — спохватился Дотторе, — ты ведь не просто так ворвался ко мне? Что-то случилось? — Мэр. — Фео сморщил свой красивый прямой нос. — Я больше не могу тратить столько сил, времени и нервов на его бесконечные претензии! Он меня ненавидит! Дотторе опустил взгляд и в груди шевельнулось знакомое, глухое чувство вины. Феофану по большей части доставалось вовсе не из-за деловой хватки или рабочей строгости, а из-за связи с ним, с Дотторе. Всех, кто имел несчастье оказаться рядом с Доктором, обходили стороной, точно прокажённых, а Феофан никогда не скрывал их близости. — Знаешь, что... — задумчиво протянул Дотторе. — У меня запланирована короткая командировка в Нод-Край на пару дней. Поехали со мной? Отдохнёшь, проветришься, и вечерами мы наконец сможем нормально пообщаться. — Знаешь... — так же задумчиво откликнулся Феофан, и в его глазах блеснуло предвкушение. — Поехали. — Отлично, — улыбнулся Дотторе. — Решено. Скажи только: были последствия от сыворотки? — Никаких, всё в порядке. Единственный дефицит в моей жизни это острая нехватка тебя. Дотторе мягко улыбнулся и они снова поцеловались — на этот раз долго, глубоко, страстно, совершенно позабыв об окружающем мире. И когда дверь вдруг распахнулась, Феофан даже не подумал разрывать поцелуй и слезать с колен Дотторе. Скрывать их связь он явно не собирался. Оба лишь недовольно скосили взгляды в сторону вошедшего, застывшего на пороге в немом потрясении. — Господин Дотторе... — голос Филиппа дрогнул, а внутри всё обмерло от представшего перед ним зрелища. — Вам сообщение... — Передай другим Дотторе, — распорядился тот, не потрудившись сменить позу или хотя бы отстраниться. — Я вечером уезжаю в Нод-Край на пару-тройку дней. По делам. Фео с холодной, почти брезгливой усмешкой скользнул взглядом по окаменевшему лицу Филиппа и медленно, грациозно поднялся с колен Дотторе. Отвратительный... Каким же он был отвратительным! Дешёвка! Филипп ненавидел его каждой клеточкой своего существа, каждым ударом сердца. Продажная тварь. Всё, что было у этого выскочки, всё дал ему Доктор. А он... а он!.. Так и остался шлюхой с самого дна, проданной в рабство. Не важно, золотой ошейник на псе или простой ремешок. Пёс всегда останется лишь псом. Жалкой, обласканной, но по-прежнему безродной псиной.       Почему-то сейчас, в тишине уютного номера, Феофан вдруг отчётливо вспомнил взгляд Филиппа. Выжигающий, злобный, до краёв наполненный презрением и едкой, почти осязаемой ненавистью. И ведь он смотрел так с самого первого дня их знакомства — с того самого мгновения, когда израненного, обессиленного, едва живого двадцатилетнего Феофана только-только продали Дотторе. — За что он меня так ненавидит? — вдруг спросил Фео и расчёска в его руке продолжила неспешно скользить по длинной тёмной прядке, отливающей лиловой волной. — Кто? — переспросил Дотторе, скидывая влажное после дождя пальто. — Ты о мэре? — О Филиппе. С самого первого дня... что я ему сделал? Сейчас, с высоты прожитых лет, я понимаю: я был всего лишь мальчишкой, угодившим в страшную передрягу. Я был напуган до смерти и действительно изворачивался как мог. Меня так избили тогда... чуть не убили. Чего он ожидал? Как я должен был себя вести? Дотторе задумчиво глянул в его сторону, и даже сквозь непроницаемую маску ощутилось его искреннее удивление. Они прибыли в Нод-Край ранним утром. Феофан остался в номере отеля разбирать вещи, осматриваться, обживать временное убежище, а Дотторе сразу отправился в один из своих исследовательских центров. Пока его не было, Фео неторопливо разложил их общие вещи, изучил пространство вокруг. Номер оказался на удивление уютным и тихим, словно специально созданным для того, чтобы спрятаться от мира. Окна плотно укрывали тяжёлые тёмные шторы, не пропускающие ни единого лучика света, а кровать притаилась под самым потолком, на втором ярусе, чтобы внизу оставалось больше простора. Они могли бы позволить себе куда более роскошные апартаменты с множеством комнат, но Дотторе рассудил иначе: уют важнее показного богатства. И не прогадал. Феофан неспешно прогулялся до набережной, побродил по берегу, вдыхая солёный ветер, а потом вернулся, принял горячую ванну и, переодевшись в шёлковый домашний костюм, стал ждать. И едва Дотторе переступил порог, вопрос сорвался с губ сам собой. За окном, ближе к вечеру, разыгрался проливной дождь. Под его убаюкивающий монотонный шорох Дотторе скинул сапоги и медленно, почти неслышно, подошёл к сидящему за маленьким столиком Фео. Тепло, почти невесомо коснулся его плеча и мягко провёл ладонью по спине — по тому самому месту, где когда-то, в день их первой встречи, после чудовищного избиения мафией остались рваные, страшные, кровоточащие раны. Дотторе свёл их все — без следа, без единого бледного намёка на перенесённую боль. — Он намного старше нас с тобой, — пояснил Дотторе. — И видит мир совсем иначе. Возможно, твоя хитрость действительно претит ему, но это не повод так расстраиваться. Филипп — один из самых верных и надёжных моих солдат, возможно... он просто боится, что ты снова будешь нечестен со мной. — Мне было двадцать! — с горечью повторил Фео и в голосе его дрогнуло эхо старой, так до конца и не затянувшейся раны. — Я мог только врать, лишь бы спастись, лишь бы выжить. — Я тебя никогда и не осуждал, — с мягкой улыбкой отозвался Дотторе. — Напротив, был совершенно очарован. Я поговорю с ним, Феофан. — Разве, по-твоему, в этом конфликте виноват не я? — обиженно фыркнул Фео, вскинув подбородок. — Я лишь прошу тебя быть с ним уважительнее. Ты немедленно начинаешь защищаться и это ведёт лишь к новым ссорам. И всё же... я с ним поговорю. Никто не имеет права осуждать Предвестника. И уж тем более никто не смеет осуждать моего... Он запнулся на полуслове, замолчал и мягко поправил себя: — Тебя. Феофан, иди в кровать. Я помоюсь и приду к тебе. Вздохнув, Феофан снял очки, аккуратно сложил их на столике и неслышно поднялся по ступеням, ведущим к кровати под самым потолком. Дотторе снял маску, принял душ, переоделся в мягкое домашнее и вышел из ванной. В номере уже было темно: Феофан погасил свет, оставив лишь смутный сумрак, в котором угадывались очертания предметов. Дотторе поднялся к нему, забрался в тёплую уютную постель и повернулся так, чтобы вглядываться в силуэт любовника, едва различимый в темноте. — Он считает, что из-за меня был убит Зандик, — признался вдруг Феофан; слова прозвучали глухо, но спокойно, словно в темноте, когда не видно лиц, говорить об этом было немного легче. — Вот как? — Дотторе вскинул брови. — Я сделаю Филиппу выговор. Зандик умер, потому что пришло его время. — Но вы вскрыли его и это даровало вечность мне. Словно я... забрал его жизнь. — И снова глупости, Феофан. Так его смерть обрела смысл и пользу. Подумав немного, Дотторе приподнялся на локте. Один-единственный вопрос теперь не давал покоя — засел занозой и требовал ответа. — Ты любил его? — тихо спросил он и увидел, как в темноте Фео медленно повернул к нему голову. — Зандика. Оригинал. — Наверное... любил, — так же тихо, почти шёпотом, ответил тот. — Не как мужчину или партнёра, конечно. Тогда бы я просто не дерзнул даже смотреть на него так! Он был моим единственным другом. Единственным, кто мне помог. Он стал наставником и покровителем. Он был... всем. — Тогда что тебя сейчас тревожит? — Наверное, то, что я за столько лет так и не успел сказать ему об этом. Мне докладывают о сплетнях, которыми гудит Снежная. Будто я использовал его, но на самом деле я был благодарен. Я ценил и действительно уважал. Дорожил каждым нашим вечером, проведённым наедине. Но я так и не сказал ему... Дотторе тихо хмыкнул, а потом в темноте раздался его короткий, но искренний смешок. — Что? — удивлённо спросил Феофан. — Я всегда это знал, Фео, — пояснил Дотторе. — Он или я — это одно и то же. Ты никогда не думал, почему каждый сегмент, каждая частичка души Зандика относится к тебе особенно, как ни к кому другому? Потому что он всё знал и ценил тебя и твою близость, твою дружбу именно за это, Феофан. Твоё напускное высокомерие, твои колкости, коих тогда было в разы меньше, не могли меня обмануть. Я вижу глубже. Твоё тело, взгляд, дыхание — они всегда были искреннее тебя самого. Именно поэтому ты всё и получил. И шанс на лучшую жизнь и бессмертие. — Знал... — задумчиво повторил Феофан и тоже приподнялся. Сел, обнял колени руками, став в темноте похожим на хрупкую тень. — Просто ты всегда говорил, что, хоть ты тоже Зандик, ты — другой... — В какой-то степени, — ответил Дотторе. — У меня есть часть его души, его память и опыт, но я прожил уже куда больше, чем он. У меня нет опыта старения, но есть другой, собственный. Так что в какой-то мере ошибочно говорить, будто Зандик это я. Но изначально я — это Зандик. Обрети он бессмертие, он мог бы стать мной. — Я понимаю, — отозвался Феофан. — Просто не могу не думать об этом. Он всегда... делал для меня всё. А я не понимаю, чем это заслужил, если сейчас все шепчутся, будто я дурно с ним обходился. — Ни разу такого не было, — ответил Дотторе. — Я помню, как ты тянулся к нему и всегда был рядом, особенно когда ему становилось плохо. Ты был его лучом света, Феофан. Нашим лучом. И сейчас ты делаешь то же самое для меня, его продолжения. — Я помню, как ты, именно ты, покрывал меня, когда я ошибался. — В голосе Фео теперь послышались совсем другие нотки: он улыбался в темноте. — Этого я тоже никогда не мог понять. Почему ещё один из Дотторе так рьяно меня защищает. — Этот инстинкт живёт в каждом из нас, потому что именно так к тебе относился Зандик. Но мне ты действительно всегда нравился... особенно. Фео немного помолчал, собираясь с мыслями, а потом заговорил снова. Тихо, задумчиво: — Как думаешь... если бы мы с тобой — или с ним — старели равномерно и понимали, что жизнь так быстротечна, мы бы... были бы как сейчас... — Любовниками? — уточнил Дотторе и в его голосе послышалась мягкая улыбка. — Не могу сказать наверняка, Феофан. Мне — и ему — всегда было достаточно одного того, что ты просто есть в нашей жизни. Однако... такая связь это невозможно приятное дополнение. Дотторе подался вперёд и поймал губы Фео в глубоком, неторопливом поцелуе. Мягко, но властно повалил любовника на спину, прижимая его собой к постели, и скользнул ладонями по желанному, обожаемому телу. Фео обнял его в ответ и послушно развёл колени, позволяя Дотторе вжаться в него ещё теснее, ещё ближе. — Только лишь дополнение? — проурчал Фео в поцелуй. — Я хочу сказать, что ты всегда был и будешь важен для меня, — ответил Дотторе, спускаясь поцелуями по шее к ключицам, к груди, виднеющейся в вырезе шёлковой пижамы. — Как друг или как любовник ты имеешь огромное значение. Твои чувства — тоже. И я рад, что ты наконец выговорился. — Дотторе... — М? — он оторвался от поцелуев и поднял взгляд. — Обнимешь меня? Дотторе улыбнулся — тепло, светло, одними уголками губ — и крепко, надёжно обнял Феофана. Устроив его на себе, он откинулся на подушки и заботливо подтянул одеяло, укутывая их обоих. — Извини, что опять пропал на весь день, — шепнул он, мягко поглаживая его спину. — В лабораториях скопилось много дел. Расскажи мне, что вчера произошло у вас с мэром. Дотторе слушал тихую, неторопливую речь в ночи, рассеянно поглаживал Фео и понимающе кивал. Он был готов слушать и поддерживать — столько, сколько потребуется; был готов дать совет, если его спросят. Так уж сложилось, что только они и слушали друг друга по-настоящему. Остальные Предвестники сторонились их, считали их речи пустыми чудачествами, а их самих — нелюдимыми безумцами. Но в этой поездке, вдали от дворцовых интриг и косых взглядов, они наконец-то вновь смогли наговориться всласть. И просто побыть вместе — без масок, без титулов, без вездесущих соглядатаев. Вечером следующего дня, возвратившись к отелю, Дотторе отыскал Фео на берегу. Тот стоял у самой кромки воды и закатное солнце золотило его тёмный силуэт. Они прогулялись вдоль берега, на этот раз молча, без единого слова, просто наслаждаясь безмолвным обществом друг друга. Дотторе смотрел на Фео и видел дивное, почти неземное видение: это прекрасное лицо с тонкими, будто выточенными резцом чертами, чуть грустные лиловые глаза, шёлковые кудри тёмных волос, тронутые светлой прядью, лёгкие одежды, которые ласково перебирал и развевал солёный ветер. Сердце сжималось в груди до сладкой, почти невыносимой боли при одном лишь взгляде на него. Дотторе хотел поймать его узкую ладонь, переплести пальцы и никогда больше не отпускать. А ночью они уже не сдерживались. Да и к чему было сдерживаться, когда весь мир сузился до этого тихого номера и мягкой постели? Дотторе устроил Фео в ворохе подушек и медленно, почти мучительно медленно стянул с него брюки и бельё. С наслаждением проник пальцами в горячее, трепещущее нутро, чтобы неспешно, томительно растянуть и раздразнить до исступления. Как же сладостно Фео стонал, как выгибался навстречу, бесстыдно разводя стройные ноги, как срывающимся шёпотом просил больше! Чувственный, искренний, до конца открытый — только ему одному. Как покорно он отдавался, как жадно насаживался навстречу каждому движению, и до чего же сладко было брать его лицом к лицу, глядя в затуманенные лиловые глаза. Иногда Дотторе любил входить в него особенно медленно, почти благоговейно, словно Феофан был хрустальной драгоценностью, которую страшно повредить неосторожным движением. Проникать плавно, с расстановкой, смакуя каждый миг их единения, каждой клеточкой ощущая, как чувственное нутро Фео сладостно, туго сжимает его плоть, как трепещет и пульсирует от проникновения... Сердце рвалось в груди от переполнявшей его нежности. Они были продолжением друг друга и Дотторе искренне, безумно, всепоглощающе любил Фео в эти моменты. Любил исступлённо: целовал до припухших, искусанных губ, вбивался в его тело так энергично и размашисто, что прокатывал его собой по всей кровати. Он наполнял Фео своим семенем, густым и горячим, чтобы потом оно медленно, тягуче вытекало из этого прекрасного тела, стекая по ягодицам и стройным бёдрам. Помеченный, наполненный им до краёв, исключительный. Его Фео. А после, ближе к рассвету, Фео разве что не мурлыкал разнеженный и удовлетворённый. Он тёрся о плечо Дотторе щекой, притискивался всем телом, ища тепла и близости. Принадлежащий только ему одному. Засыпая рядом с ним, чувствуя его ровное, умиротворённое дыхание, Дотторе ощущал всем сердцем: за эту короткую поездку они стали ещё ближе. Словно две половины одного целого наконец-то притёрлись друг к другу до совершенного, бесшовного единства.       Рабочие будни по возвращении в Снежную снова затянули в свою неумолимую воронку. Дотторе с головой погрузился в очередной проект, совмещая его с новым поручением от Пьеро, и не замечал ни часов, ни дней, ни целых недель, утекающих сквозь пальцы. Лишь изредка он отвлекался на доклады своих людей, когда те уже настойчиво, почти отчаянно откашливались, пытаясь пробиться сквозь глухую стену его сосредоточенности. — Вы просили присматривать за господином Сташевским, — произнёс Филипп, добившись наконец от Дотторе скупого внимания: тот хотя бы приподнял подбородок и оторвал взгляд от бумаг. Сташевский... одно из немногих имён, вызывавших у Дотторе глухое, вязкое раздражение. Один из немногих, кто осмеливался идти против него в открытую, подтачивать его авторитет исподтишка. Дошло даже до попыток отжать его лаборатории под собственные фабрики. Если бы не та польза, которую Сташевский приносил Пьеро, Дотторе давно бы избавился от него быстро и без лишних церемоний. — Так вот, — продолжил Филипп, понизив голос. — В последнее время он странно сдружился с господином Панталоне. Дружба с Лоне?.. Дотторе мысленно хмыкнул. Разве что ради войны за те же самые лаборатории — с него сталось бы. — Сдружился? — лениво переспросил он, продолжая изучать взглядом последний отчёт от своей двадцатилетней версии. — Или ты просто хочешь выставить Панталоне в дурном свете передо мной? Он бизнесмен, Филипп, и дружен со всеми. — Это даже не я заметил, — виновато, но твёрдо возразил Филипп. — Господин Доктор... наша разведка докладывает, что у господина Панталоне чрезмерно тёплые отношения с господином Сташевским. А он, осмелюсь напомнить, не стесняясь клевещет на вас и топчет вашу репутацию. Понимаете... у них с господином Панталоне... близкие, вероятно, любовные отношения... — Хватит, — резко оборвал его Дотторе и поднял голову. Глаз его было не разглядеть за непроницаемой маской, но голос зазвучал сталью. — Филипп, не заставляй меня вырывать тебе язык за клевету на одного из моих коллег. — Вы можете сами убедиться, — с неожиданной, отчаянной настойчивостью повторил Филипп. — Послезавтра они вместе идут в оперу. Восемь вечера, Царский театр оперы и балета, балконная ложа. Я понимаю вас, господин Доктор, но этот человек, Феофан... он же всегда, с самой юности, вам лгал. Он лжец и манипулятор. Вы не видите, как он смотрит, не слышите, что говорит. Мы видим, но вы нас не слушаете! — Филипп!.. И вдруг Филипп рухнул на колени тяжело, без колебаний, и поклонился в пол, почти прижавшись к нему лицом. Дотторе опешил: такого он не ожидал даже от самого преданного своего солдата. — Умоляю! — выкрикнул Филипп и в его голосе зазвенело неподдельное отчаяние. — Разберитесь сами! Мы не можем уберечь вас от обмана, если вы сами желаете обманываться! Они проводят вместе время, Панталоне остаётся у него на ночь, а вам тем временем поступают уведомления о проблемах с кредитами. Потому что это подстава, неужели вы не видите?! Умоляю, господин, сходите и убедитесь во всём сами! К несчастью, Филипп был слишком убедителен и, что хуже, явно верил в каждое произнесённое слово. Дотторе поморщился. Внутри неприятно, цепко заскребли кошки, а к горлу подкатила душная, липкая тошнота. Мог ли Феофан?.. Нет. Не мог. Это его Феофан, его обожаемое, драгоценное совершенство. Хотя... он и правда изворотливо, виртуозно лгал с самой юности. Это было в его природе. — Встань, — выдохнул Дотторе и устало потёр лоб над краем маски. — Хорошо, Филипп, я подумаю... — Господин Дотторе! — в кабинет заглянул охранник. — Господин Панталоне ожидает в лаборатории номер пять. — Я сейчас приду, — отозвался Дотторе и с непривычной горечью осознал, что впервые не ощутил при этих словах ни капли радости. — Оставьте меня. Филипп коротко кивнул, медленно поднялся с колен и бесшумно покинул кабинет вместе с охранником. Дотторе остался один в гулкой тишине. Он задумался тягуче, мучительно: почему он вообще позволил себе усомниться в Феофане? Неужели он настолько ему не доверял?.. Впрочем, он и самому себе не доверял до конца, что уж говорить о других... А предавали его слишком часто — с пугающей, утомительной регулярностью. Но Фео, его Фео... это просто не могло оказаться правдой. Не сейчас. В этом прогнившем насквозь, дрянном, лживом мире у него не могли отнять последний лучик надежды. Последний живой свет. С самыми мрачными, тяжёлыми мыслями Дотторе направился в пятую лабораторию. Ещё из коридора до него донеслись оживлённые, радостные голоса: Феофан болтал с самым младшим из всех Дотторе. Восьмилетний Зандик, звонкий и восторженный, так и вился вокруг него, взахлёб рассказывая о своём личном проекте, а Фео — его Фео — слушал с мягкой, почти отеческой улыбкой. И, как всегда, был невозможно красив: яркий, живой, острый умом, необычный до дрожи в сердце... искренне улыбающийся маленькому Зандику. Глядя на них, Дотторе вдруг подумал, что ведь и правда каждая его часть, каждый сегмент, каждый осколок его души любил Феофана. Тянулся к нему безотчётно, инстинктивно. Но любил ли их Феофан?.. Или вся его привязанность, вся его преданность принадлежала только истинному, единственному Зандику? И хоть все они в какой-то мере и были Зандиками, в то же время никто из них им по-настоящему не был. Фео, со своим проницательным, цепким умом, понимал это прекрасно. — Оставь нас, — холодно распорядился Дотторе и указал младшему на дверь. — Быстро. Маленький Зандик тихо фыркнул, капризно сверкнул алыми глазами и с подчёркнуто недовольным видом вышел, плотно притворив за собой дверь. — Ого, как нерадушно! — усмехнулся Фео, шагнул к нему навстречу и привычным, родным движением тепло обвил руками его шею. — А я по тебе соскучился. — Я тоже, — уже заметно мягче ответил Дотторе и его ладони сами легли на тонкую талию любовника. Так хотелось верить, что это искренне! Что каждое слово, каждый жест от сердца, а не отточенная годами игра. Даже глухое, саднящее раздражение немного улеглось, стоило лишь Фео его обнять. — Просто устал. Расскажи, что у тебя нового. После недолгой беседы за чашкой чая — уютной, почти семейной, — Дотторе, выждав паузу, словно бы невзначай поинтересовался: — Тебе знаком некий Сташевский, Фео? Он всё норовит выкупить мои лаборатории, но формально они принадлежат банку. Скажи, мне стоит начинать волноваться? Он улыбнулся легко и почти беззаботно, делая вид, что не придаёт вопросу ни малейшего значения. — Сташевский... — Феофан задумался, приложил кончик пальца к губам и поднял взгляд к потолку, роясь в памяти. — Что-то смутно знакомое... Возможно, это один из моих клиентов. Но в любом случае, волноваться тебе решительно не о чем: лаборатории мы не продадим. Этот денежный долг навеки твой. — Ну, спасибо, — фыркнул Дотторе и покачал головой. Выдержав короткую, почти невесомую паузу, он продолжил: — Феофан, я попрошу тебя подождать меня ещё неделю. Обещаю, разгребу дела и тут же приду к тебе. Компенсирую все одинокие вечера. — Хорошо! — вдруг слишком уж легко, почти беззаботно согласился Фео. — Вечерами я, если честно, наконец-то отсыпаюсь, так что даже не сильно злюсь на твою занятость. Можешь не торопиться. — Вот как... — усмехнулся Дотторе и где-то глубоко внутри, в самой тёмной глубине души, крошечная надежда всё ещё цеплялась за жизнь. — Сходи хоть куда-нибудь без меня, не становись затворником. — Не хочу, — мотнул головой Фео и волна тёмных с лиловым отливом волос качнулась у плеча. — Без тебя всё это неинтересно. Он ушёл лёгкой походкой, оставляя за собой шлейф дорогого парфюма и тепло недавнего объятия. А в тот день, когда Панталоне покидал резиденцию Дотторе, Филипп впервые за долгое время улыбался. Сдержанно, одними уголками губ, но с торжеством, горящим в глубине глаз. Его план сработал. Осталось лишь подождать.       Королевский театр оперы и балета, как всегда, поражал воображение своим ослепительным великолепием: от грандиозных размеров и роскошной, дышащей веками архитектуры до умопомрачительного внутреннего убранства — бархат, золото, хрусталь, непозволительное множество люстр, рассыпающих по залу мириады тёплых огней. Воздух дрожал от гула нарядно одетых гостей, предвкушающих вечернее представление. Однако сегодня всё это великолепие не радовало Дотторе и не трогало его сердца. Он держался в густой тени тяжёлых штор на балконе второго этажа, впиваясь взглядом в пёструю, разодетую толпу, и высматривал в ней знакомый силуэт. От самого этого занятия было тошно и мерзко. Следить за Феофаном, словно за подозреваемым... не доверять, проверять, прятаться по углам — какая пошлая, унизительная глупость! И всё же Дотторе хотел знать правду. Слишком много он отдал Феофану — времени, сил, души, — чтобы теперь слепо верить в лучшее и рисковать всем. К его глубокому разочарованию, высмотреть Феофана оказалось до отвратительного просто: завидев Предвестника, гости почтительно расступались, пропуская его вперёд. И, к неприятному, режущему удивлению Дотторе, Феофан действительно был не один. Под руку его, с фамильярной нежностью, держал граф Сташевский. Молодой, статный, с копной пышных золотых волос, настоящий красавец. Внутри у Дотторе неприятно, тягуче похолодело. Что бы за этим ни стояло, Феофан уже единожды точно солгал. Солгал, глядя прямо в глаза, не моргнув, с улыбкой на губах. В голове невольно прозвучали слова Филиппа, ядовитым эхом прокатившись по сознанию: «Он всегда, с самой юности, вам врал». Дотторе не хотел верить. Не хотел снова разбивать собственное сердце вдребезги, как случилось уже однажды. Люди врали, обманывали, манипулировали, предавали с пугающей лёгкостью... но Феофан был другим! Был ведь?.. Где-то в самой глубине истерзанной души Дотторе ещё теплилась слабая, угасающая вера, и потому он пока что решил просто проследить за парой. Панталоне и Сташевский расположились в закрытой на ключ балконной ложе, а Дотторе занял балкон этажом выше. Одного взмаха его руки хватило, чтобы выгнать оттуда всех гостей без лишних объяснений. Отсюда открывался превосходный, до боли отчётливый вид на Феофана и его спутника. Свет в зале медленно погас и тотчас грянули оглушительные аплодисменты. Тяжёлые бархатные шторы поплыли в стороны, оркестр заиграл увертюру, но Дотторе не отрывал взгляда от балкона внизу. Феофан и Сташевский, склонившись друг к другу, обменивались милыми улыбками, перешёптывались, тихо смеялись и держались за руки, непринуждённо переплетя пальцы. Они сидели до неприличия близко, плечом к плечу, явно кокетничая. А потом, когда зал в очередной раз взорвался аплодисментами, Сташевский легко поцеловал Феофана в щёку. Тот чуть повернул голову и их губы внезапно соприкоснулись. Нет, не случайно, не ошибочно, это был настоящий поцелуй, короткий, но осознанный. В голове у Дотторе будто раздался выстрел. Следом оглушительный взрыв, после которого сердце рухнуло куда-то вниз и разбилось на тысячу острых осколков. Душу снова сковал ледяной, могильный холод, а разум затопила обжигающая, слепящая ярость. Сейчас он мог бы убить их обоих, прямо здесь и сейчас, не сходя с места. Из последних сил Дотторе резко встал, намереваясь уйти, но предательски сложившийся стул вдруг издал громкий, резкий хлопок. Достаточно громкий, чтобы Феофан вскинул голову и замер, глядя прямо на него. Их взгляды даже сквозь непроницаемую маску пересеклись. Дотторе прекрасно знал всё о собственном гневе, о его разрушительной силе и страшных последствиях, о том, во что превращался мир после его яростных вспышек. Поэтому он поспешил уйти, пока не натворил лишнего. Месть следовало подавать холодной. Особенно, если блюдо предназначалось Феофану. Дотторе стремительно выскочил на пустующую лестницу и вдруг услышал за спиной отчаянный окрик: — Дотторе! Подожди! Нельзя было ждать. В таком состоянии он действительно мог убить его не помня себя, не контролируя рук. И всё же Феофан каким-то чудом сумел догнать его, вцепился дрожащими пальцами в запястье. — Да подожди! — выкрикнул он, задыхаясь. — Зандик!.. Дотторе резко обернулся. Занёс руку и обрушил на Феофана оглушительный, хлёсткий удар. Звонкая пощёчина, казалось, разорвала саму тишину, повисшую вокруг, заглушив даже доносящуюся из зала музыку. Брызнула кровь. Оторопевший Феофан распахнул свои глубокие, космические, бездонные глаза и зажал щёку дрожащей, побелевшей ладонью. По его подбородку, по изящной бледной шее струилась кровь. Видимо, тяжёлая перчатка сорвала нежную кожу. Глаза, те самые, когда-то бесконечно любимые, родные до боли, были распахнуты во всю ширь, и в них читались ужас, боль, шок и горькая, пронзительная обида. Обида... ему ли было обижаться после всего? — Не смей произносить моё имя, — отчеканил Дотторе ледяным, чужим голосом. — И приходить тоже не смей. Начинается новый эксперимент. Называется: как долго ты проживёшь без сыворотки. Боюсь, что недолго. Прощай, Феофан. Резко развернувшись, Дотторе снова поспешил вниз по лестнице. В высоком окне Феофан увидел его экипаж, а рядом с ним Филиппа, застывшего в ожидании. В этот миг их взгляды пересеклись и впервые в жизни Филиппу стало по-настоящему страшно. Такого взгляда у Феофана он не видел ещё никогда. Холодного, расчётливого, обещающего мучительную смерть. Словно тот мог препарировать его на расстоянии, без единого прикосновения. Впрочем, Филипп тут же юркнул в спасительную тень экипажа, а Феофан, обессилев, медленно осел прямо на холодные мраморные ступени и закрыл лицо ладонями. — Господин Панталоне! — Граф Сташевский подбежал к нему запыхавшись, рухнул рядом на колени и порывисто обнял за плечи. — Что случилось?! У вас кровь, боже мой! — Кажется, я расстался с Дотторе, — холодно, почти безжизненно ответил Панталоне и поднял голову, небрежно размазав кровь по бледной щеке. — А значит, можем завершить нашу сделку, господин Сташевский. Больше нет преград. Поехали. В полном, гробовом молчании они покинули здание оперы, а Дотторе уже удалялся прочь в своём экипаже, не оборачиваясь. Сейчас он действительно ненавидел — жгуче, неистово, до дрожи в руках — и был готов уничтожать весь мир в отместку за это предательство. Глаза под маской горели так, словно он мог... но нет. Нет, он не мог позволить себе слёзы. Только изощрённую, хладнокровную, мучительную месть.