Измена

      Из-за горизонта робко показались первые лучи восходящего солнца. Они почти невесомо скользили по стенам, по блестящим колбам и сложным приборам в лаборатории, постепенно заполняя мрачное помещение призрачным, розовато-золотистым светом. Наступало утро. Очередное холодное, безрадостное, равнодушное утро. Дотторе так и не сомкнул глаз этой ночью. Впрочем, он и не пытался: знал, что не получится. Вместо отдыха он раздражённо пересчитывал показатели в последних отчётах других сегментов, лишь бы хоть чем-то занять воспалённый разум, лишь бы отвлечься и не думать ни о чём. Но мысли — горькие, ядовитые, неотвязные — возвращались снова и снова. Так неприятно, тупо ныло и саднило сердце... так мутило, тошнило, что даже голова начинала кружиться. И самым мерзким было то, что эта боль отзывалась глухим, застарелым эхом в воспоминаниях о далёком, но так и не забытом прошлом. Когда-то его уже предавали. Когда-то... Раздался осторожный, почти робкий стук в дверь. Дотторе даже не повернул головы, когда на пороге возник Филипп и недовольно, с плохо скрываемым ядом в голосе сообщил: — Прибыл посланник господина Панталоне. С каким же едким, торжествующим презрением он выделил это «господина», будто титул стал ругательством. — Выставить прочь. Дотторе снова уткнулся в подсчёты, а Филипп, явно удовлетворённый ответом, поспешил выйти. Однако сосредоточиться больше не получалось: из-за двери доносился шум. Громкие возгласы, отчаянные споры... звуки борьбы?.. Раздражённо поднявшись, Дотторе стремительно вышел из кабинета и увидел, как какой-то мальчишка, совсем юный, лет двадцати, яростно кидается на теснящих его к лестнице солдат. В мальчишке он узнал Кристиана, секретаря Панталоне. — Господин Дотторе! — закричал тот и рухнул на колени, едва завидев Предвестника. — Умоляю, выслушайте! — Выбросить его, — холодно, без тени колебаний распорядился Дотторе. — Нет, умоляю! — закричал юноша, когда его крепко, до хруста, перехватили солдатские руки. — Просто выслушайте! Хоть убейте потом, но прошу вас, сначала выслушайте! — Убить? — Дотторе вдруг оживился и его губы тронула кривая, недобрая улыбка. — Мне нравится эта мысль. Или, может, распотрошить тебя на том самом хирургическом столе, с которого я когда-то отпустил твоего босса? А потом по кускам подкинуть к его дверям. — Я согласен! — отчаянно, срывающимся голосом выдохнул Кристиан. — Что угодно, только выслушайте меня... Дотторе сделал короткий, ленивый жест рукой: тащите его в лабораторию. Он вернулся к себе, неторопливо прошёлся, потягивая затёкшие плечи, а юношу втолкнули следом и захлопнули за ним тяжёлую дверь. — Минута пошла, — равнодушно сообщил Дотторе, перевернув песочные часы на своём столе. Тонкая струйка песка побежала вниз, отсчитывая мгновения. — Больше времени у тебя не будет. Кристиан снова рухнул перед ним на колени, всем своим видом выражая полную, безоговорочную покорность. — Это было задание господина Пьеро, — произнёс он, глядя на Дотторе с мольбой и слезами в глазах. — Сблизиться со Сташевским и достать против него улики. — Какое очаровательное объяснение, — ядовито усмехнулся Дотторе. — Смотрю, Панталоне теперь сообщает прислуге, что планирует прыгнуть к кому-то в постель ради выполнения задания. Кажется, я начну вскрывать тебя ещё до истечения оговорённой минуты. — Господин Дотторе... — прошептал юноша, не отводя отчаянного взгляда. — Я знаю, что произошло в опере. Но кроме этого ничего не было! Клянусь вам! Господин Панталоне хотел закончить всё как можно быстрее и он даже вашей ссорой воспользовался, чтобы сильнее расположить к себе Сташевского. Этой ночью он наконец-то узнал всё, что требовалось, и сдал Сташевского властям. Но... была перестрелка. Господин Панталоне серьёзно ранен. Без вас он не выживет. — Меня это не волнует. — Дотторе мельком глянул на песочные часы и подхватил со стола скальпель. Повертел его в пальцах, задумчиво тронул лезвие подушечкой пальца, проверяя, насколько оно острое. — Я понимаю, что звучит сумбурно, — добавил Кристиан, не сводя с него глаз. — Но господин Панталоне не мог поделиться с вами и попросить помощи. Вообще рассказать не мог. У него были... проблемы. Он даже сам вызвался поймать Сташевского, лишь бы это не сделали другие Предвестники! Потому что... им нельзя было знать... Кристиан замолчал и виновато, обречённо опустил голову. Впрочем, Дотторе никогда не был идиотом. Мозаика начала складываться. — У Сташевского был компромат на Панталоне? — спросил он, наконец включаясь в разговор по-настоящему. — И на вас, — едва слышно, болезненно прошептал юноша. — Нас... нас ограбили в Ли Юэ четыре месяца назад. Там было что-то из бумаг Зандика и господин Панталоне был в панике. Поэтому, когда представилась возможность, он решил убить двух зайцев разом: помочь арестовать Сташевского и вернуть компромат. Ему обязательно нужно было попасть к Сташевскому в дом и... скрыть всё от вас. Дотторе обхватил пальцами подбородок и глубоко задумался. Что же такое мог забрать Феофан, Да так, что он сам не заметил пропажи? Поразмыслив немного, он вдруг резко развернулся и уверенным шагом направился к сейфу. Быстро набрал код, распахнул тяжёлую дверцу, перебрал стопки аккуратно сложенных бумаг и тихо выдохнул: — Вот гадёныш... — Господин Панталоне не хотел, чтобы вы знали, — прошептал Кристиан, и голос его дрогнул. — Он очень переживал. Но теперь все бумаги снова у него. Они не попадут ни Пьеро, ни другим Предвестникам. Господин Дотторе... он сильно ранен, ничего не помогает. Умоляю вас... — Поехали.       Уже сидя в экипаже, Дотторе тяжело вздохнул. Сбивчивые, сумбурные объяснения Кристиана нисколько не оправдывали Феофана, скорее даже наоборот, но теперь Дотторе хотя бы был готов услышать всё это от него лично. Простить? Нет, о прощении речи не шло. Но попытаться понять, что творилось в этой импульсивной, вечно всё усложняющей голове, пожалуй, да. То, что выкрал, а затем потерял Феофан, не представляло какой-то особой материальной ценности. И всё же это могло стать серьёзным, разрушительным оружием против самого Дотторе. Слишком много личного, слишком много сокровенного... Ведь это были дневники Зандика — его мысли, его чувства, его тайны. Но что искал в них Феофан? И почему тайно, исподтишка, вместо того чтобы просто попросить?.. В особняке Панталоне Кристиан сразу же проводил Дотторе на второй этаж. Ещё на подходе к спальне послышались голоса: взволнованный, дрожащий — врача, и усталый, срывающийся на стоны — Феофана. Обнажённый по пояс, бледный до синевы, едва живой, он сидел на краю кровати. Его рука почернела до самого локтя, вены вздулись безобразными жгутами, а в плече зияла жуткая воспалённая рана. Определённо отравленная пуля. Врач, такой же бледный, трясущийся от страха, неумело ковырялся в ране пинцетом, и каждое его движение исторгало из Феофана болезненные, сдавленные стоны. — Пошёл прочь, — холодно процедил Дотторе, властно перехватил запястье горе-лекаря и сжал до хруста. Пинцет он вывел из раны сам — осторожно, почти нежно, как умел только он. — Принесите чистой воды и прокипятите бинты. Быстро! Феофан, услышав этот голос, резко вскинул голову. На мгновение даже его лихорадочный, затуманенный болью взгляд прояснился и в нём промелькнули изумление, недоверие и что-то ещё, глубокое, спрятанное. Он ошарашенно уставился на Дотторе, но промолчал, не проронив ни слова, а на его бледной щеке по-прежнему алела яркая, саднящая ссадина — след вчерашней пощёчины. Она особенно резко выделялась на лице, покрытом нездоровой испариной. Бросив чемодан на стол, Дотторе торопливо распахнул его, натянул перчатки и достал шприц с мутноватой жидкостью. — Это будет настоящий обезбол, а не то бесполезное варево, которое тебе уже ввели, — холодно пояснил он. — Нужно обезболить сильнее, чтобы вставить в рану расширитель и извлечь пулю. — Она разорвалась внутри, — робко, заискивающе заметил доктор, до этого осматривавший Панталоне. — На много мелких осколков... — Я похож на идиота? — опасно низким, рокочущим голосом осведомился Дотторе. — Я же сказал: воды и пошёл отсюда. Быстро! Доктора и прислугу будто ветром сдуло: исчезли так стремительно, словно и не было вовсе. Дотторе разложил марлевые подложки и выложил на них инструменты, прокипячённые ещё в лаборатории. Дополнительно сбрызнув их мощным антисептиком, он снова придирчиво осмотрел рану. — Говори, — распорядился он, не поднимая глаз. — Мне нужно, чтобы ты оставался в сознании. — Что говорить? — тихо, почти шёпотом спросил Феофан и болезненно поморщился, когда длинная игла вошла в его плечо. — Правду. Времени у нас предостаточно. Можешь начать с дневников. Панталоне помрачнел ещё сильнее, если такое вообще было возможно. Тяжело выдохнув, он прикрыл глаза, пока Дотторе готовился к спонтанной операции. — Я не хотел красть дневники Зандика, — произнёс он. — Просто... хотел лучше его понять. Узнать, что он мне недоговаривал. Он... он разрешал мне их читать. — Я разрешал тебе их читать, — отчеканил Дотторе, намеренно акцентируя внимание на том, что он и есть Зандик. — Но я не разрешал их красть. Расширитель мягко, но неумолимо вошёл в рану, выполняя своё прямое назначение, и Фео закусил собственный кулак, чтобы не закричать от боли; по руке заструились тонкие ручейки почерневшей крови. Обезболивающее начинало действовать, но недостаточно быстро. — Я не хотел их красть! — болезненно, сдавленно выдохнул Фео и стиснул зубы до скрежета. По лицу его градом катился пот, но он сидел прямо, стараясь не шевелиться. — Но... я хотел читать их в одиночестве. И да, втайне от тебя. Вот я и взял их с собой в Ли Юэ, а там нас ограбили. Дневники пропали. Через месяц я вышел на Сташевского и понял, что в его руках оказалось слишком много личного. Твоего личного... — И твоего, — сухо добавил Дотторе. — Ведь обнародуй он дневники, я бы тотчас узнал о твоей краже. И о твоём предательстве. Пинцет осторожно, почти деликатно скользнул в рану. Промакивая бурлящую, отравленную кровь тряпицей, Дотторе медленно, филигранно извлёк первый осколок пули. — Да... — выдохнул Фео. Дышать становилось всё тяжелее, но боль и правда немного притупилась, уступая место вязкому онемению. — А тут вдруг Пьеро решил устроить на него охоту! Если бы кто-то другой из Предвестников нашёл дневники... это была бы катастрофа. Вот я и вызвался сам. Объяснил это тем, что Сташевский якобы обманывал нас с выплатой налогов и чистотой кредитной истории. А чтобы подобраться ближе, я начал с ним сближаться. Ай! Фео вскрикнул, когда Дотторе извлёк крупный, рваный кусок пули и с громким металлическим лязгом бросил его в специальный поддон. Следом посыпались осколки помельче. Позволив чёрной отравленной крови стечь ещё немного, Дотторе взял иглу и принялся аккуратно, стежок за стежком, зашивать рану. — Ничего серьёзного не было, — устало пояснил Феофан. — Я узнал всё: о подпольных казино, похищенных детях, спонсировании борделей, о наркотиках... но дневников у меня по-прежнему не было! Из того, что разузнали мои люди, стало очевидно: Сташевский хранит дневники дома, в личном сейфе. А его дом это настоящая крепость. Я стал рассказывать ему о наших с тобой конфликтах, делать вид, что устал от тебя и не прочь бы подвинуть тебя с поста второго Предвестника. Я даже сам рассказал ему о дневниках: соврал, что хотел найти в них компромат на тебя. В опере я хотел расположить его достаточно, чтобы он пригласил меня к себе домой. И даже когда ты... когда ты ударил меня, я использовал это. И в итоге победил. Дома у Сташевского я усыпил его и нашёл дневники. Я вынес их оттуда и никто чужой больше их не увидит. — А это откуда? — спросил Дотторе, вытирая руку Феофана и свежи аккуратный шов от крови. Скрипнула дверь: им как раз принесли чистой воды. — Сташевский выпил слишком мало снотворного, — пояснил Феофан, когда они вновь остались одни. — Началась перестрелка. Я и так собирался его убить, чтобы он не рассказал о дневниках, но так даже подстраивать ничего не пришлось. Перестрелка была настоящей. — Так он мёртв? — Да. А его сообщники арестованы. — Иногда мне кажется, что я переоцениваю твои умственные способности, Феофан, — сухо произнёс Дотторе, сменил перчатки на чистые и набрал второй шприц. — Противоядие. Терпи ещё раз. Он вколол содержимое всё в то же многострадальное плечо под тихий, жалобный скулёж Феофана. Было видно, что держится он из последних сил, на одном лишь упрямстве и гордости. — Мне очень жаль, — произнёс Фео, едва отдышавшись. — Я действительно не хотел, чтобы ты знал об этих дневниках. Но мне важно было понять... кем был Зандик. — Но ты не спросил напрямую. Потому что боялся меня? — уточнил Дотторе, собирая инструменты в чемодан. — Потому что я — ненастоящий Зандик? — Вот поэтому и не спросил. — Фео смахнул со лба липкий пот и поднял на него воспалённые, но ясные глаза. — Послушай... — Не стоит. Я, в целом, понимаю, что произошло, — ответил Дотторе и взял чемодан в руки. — Ответь мне только вот на что, Феофан... Это был ваш единственный поцелуй? Фео посмотрел на него долго, пристально, не отводя взгляда, а потом обречённо, едва заметно мотнул головой. — Понятно, — ответил Дотторе слишком уж спокойно для того, что творилось у него внутри. — Это Филипп рассказал про оперу? — раздражённо спросил Фео и в его голосе прорезалась знакомая колкость. — Если бы он не лез!.. — Не вали с больной головы на здоровую, — холодно попросил Дотторе. — И что теперь? — спросил Фео и во взгляде его что-то неуловимо переменилось: промелькнула тень страха, предчувствие непоправимого. — Это... всё? — Боюсь, что да, Феофан. Это всё. — Я не хотел задеть тебя, Дотторе, не хотел делать тебе больно... — голос Фео предательски сорвался, в нём зазвенело отчаяние. — Знаю. — Дотторе вдруг улыбнулся — криво, горько, почти нежно. — Но сделал ведь. Это рикошет, Феофан. Доверия, к сожалению, больше нет. И никогда не будет. Так что... отдыхай. Тебе надо восстанавливаться. Он развернулся и вышел из комнаты, стараясь не смотреть на Феофана, потому что знал: ещё один взгляд в эти бездонные, полные боли глаза и вся его решимость даст трещину.       Дни тянулись до омерзения медленно: вязко, точно патока, и столь же тоскливо. Дотторе старательно погружался в работу с головой, надеясь утопить в ней тревожные, непрошеные мысли, но мысли упрямо возвращались. Далёкие, горькие, не отпускающие. Иногда он ловил себя на том, что ему мучительно не хватает заботы Феофана. Его тихого, ненавязчивого присутствия. Тех драгоценных моментов, когда Фео приходил без предупреждения, тяжко вздыхал, глядя на погружённого в работу Дотторе, и молча ставил перед ним чашку горячего чая, ничего не прося взамен. Или когда настойчиво звал к себе лишь затем, чтобы заставить его наконец прерваться и хоть немного отдохнуть. Или когда обнимал со спины, прижимаясь щекой к напряжённым лопаткам, и терпеливо, стоически выслушивал бесконечные учёные рассуждения, в которых, быть может, и не понимал половины. Феофан действительно... слишком много значил. Без него даже в лабораториях, даже в собственном доме стало будто бы темнее. Он нёс с собой свет и тепло — то, чего никто прежде не осмеливался подарить монстру. Даже Сохре... — Вы с Панталоне разорвали сотрудничество? — спросил Пьеро, когда вызвал Дотторе для обсуждения последних разработок. Они сидели друг напротив друга в полумраке кабинета, и Пьеро как раз знакомился с докладом, когда задал этот вопрос, не поднимая глаз от бумаг. — Помимо слухов... он, как и ты, словно где-то не здесь. Витает далеко в своих мыслях. — Прошу прощения за мою рассеянность, — ответил Дотторе и тряхнул головой, будто надеялся выбросить из неё всё лишнее. — У нас и правда вышел... разлад. — Люди не идеальны, Дотторе, — заметил Пьеро, снова опуская взгляд к строчкам доклада. — Даже Панталоне. Ваше сотрудничество было весьма продуктивным. Подумай, стоит ли оно того. — Ты просто не хочешь, чтобы я окончательно растерял все социальные связи, — с кривой улыбкой хмыкнул Дотторе. — И это тоже, — невозмутимо согласился Пьеро. — Панталоне хорошо на тебя влияет в этом вопросе. Люди не идеальны. Дотторе задумался об этом всерьёз — глубоко, тяжело, перекатывая эту простую истину в сознании, как перекатывают камешек в ладони. Люди обманывали, совершали ошибки, бывали непростительно слабы и порой, искренне полагая, что действуют во благо, они лишь всё разрушали вокруг себя. Феофан тоже пытался исправить одну-единственную ошибку... и по пути наделал множество новых. Стоило ли оно того?.. Раньше Дотторе думал о Феофане иначе: не как об обычном человеке. Но ведь Феофан именно им и был. Всего лишь человеком — со своими страхами, со своими тайнами, со своей нелепой, судорожной манерой всё усложнять. Возможно, стоило направить его, а не оттолкнуть... Ведь в отличие от Сохре, Феофан никогда не отворачивался от него. Никогда не смотрел с ужасом или отвращением. И их чувства — пусть запутанные, пусть несовершенные — были самыми что ни на есть человеческими. Спустя ещё несколько дней Дотторе что-то окончательно для себя решил. Тяжёлый камень, лежавший на сердце, будто чуть сдвинулся с места. Однако именно в тот вечер его настигло неприятное известие. — Филиппа похитили, — взволнованно сообщил один из охранников. — Прямо посреди улицы, средь бела дня. Мы ищем похитителей, но... — Ищите Панталоне, — уверенно, без тени сомнения подсказал Дотторе и устало прикрыл глаза. Феофан снова совершал ошибки.       Выдохнув сквозь зубы тонкую струйку сигаретного дыма, Панталоне с откровенным, почти чувственным наслаждением затянулся снова. Да... вот чего ему по-настоящему не хватало все эти дни. Просто сорваться и покурить — ничего больше! А вид привязанного к стулу Филиппа оказался слишком уж прекрасным дополнением. Самое то под хорошую сигарету. — Ты думаешь, господин Дотторе простит тебе похищение его человека?! — прорычал Филипп, яростно вырываясь, но едва ли он мог разорвать толстенные верёвки и сорвать стальные наручники. — Плевать, — лениво ответил Панталоне, неспешно стряхивая пепел. — Наши отношения и так безнадёжно испорчены и исключительно благодаря тебе. Но прежде чем придут мои мальчики, ответь-ка... что такого я тебе сделал, Филипп? Мне до смерти надоело, что ты бегаешь за мной по пятам и шпионишь за каждым моим шагом. — Ты многое сделал господину Дотторе! — взвился Филипп, дёргаясь в путах. — Ты одурманил его, обманывал, использовал! Отказывал в помощи, когда он нуждался в тебе... — Ты всегда видел меня как-то... извращённо, — задумчиво нахмурился Панталоне. — Мало кто знал про настоящего Зандика. Нас с тобой это могло бы сдружить. Общая тайна, общая боль... но, к сожалению, ты выбрал иной путь. Мне жаль. Искренне жаль. Мальчики! Двери старого ангара с лязгом отворились и внутрь вошло несколько фатуйских солдат. Панталоне без тени жалости смотрел на вырывающегося, побледневшего Филиппа, но стул, к которому тот был привязан, был намертво вмонтирован в бетонный пол. Спастись невозможно. И Панталоне ощущал нарастающее, мстительное, почти осязаемое удовольствие. Хоть кто-то должен был ответить ему за всё. Как же приятно сигареты согревали в промозглом холоде заброшенного ангара! Пальцы Панталоне мелко подрагивали, хотя он был заботливо укутан в тёплое меховое пальто. А вот Филиппу, в одних тонких штанах и рубашке, приходилось куда хуже. Впрочем, Лоне как раз собирался его немного согреть. — Живого места на нём не оставьте, — распорядился он и неспешно достал вторую сигарету. — Можете ломать, резать, отрывать, что угодно. Развлекайтесь. Звуки ударов — глухие, увесистые, — были сладостнее любой инструментальной симфонии в театре. Правда, ещё слаще оказались вопли Филиппа, когда кто-то из солдат смачно, с оттяжкой сломал ему палец. Такой хруст стоял — чистый, звонкий, ни с чем несравнимый!.. Панталоне курил уже четвёртую сигарету, а его мальчики трудились изо всех сил, когда вдруг двери ангара с оглушительным грохотом сорвало с петель, и внутрь ворвались вооружённые до зубов солдаты Дотторе. — Не сопротивляться! — спокойно, почти лениво крикнул Панталоне своим людям, потянувшимся было за оружием. — Мы же не будем драться с солдатами второго Предвестника? Он улыбнулся безмятежно и почти беззаботно, словно то, что их поймали на месте преступления с поличным, не пугало его ни капли. Сам Дотторе вошёл в ангар последним: высокий, подтянутый, холодный и пугающе величественный в своей неизменной остроклювой маске. Привычно заложив руки за спину, он медленно, неспешно прошёл в самый центр ангара и каждый его шаг гулким эхом разносился под сводами. — Так-так-так, — произнёс он и его голос многократно отражённый от стен, прозвучал жутковато и вкрадчиво. — Как интересно... Филипп, живой? — Живой... — сдавленно прохрипел Филипп, согнувшись от боли и выкашляв на пол густой сгусток крови. Держался, хотя его лицо уже напоминало кровавое месиво. — Да что с ним станется, мы успели сломать только один палец! — легкомысленно, почти весело ответил Лоне и развёл руками, не выпуская сигареты из тонких пальцев. Дотторе задумчиво, долго посмотрел в его сторону. Воцарившаяся тишина, казалось, пугала всех присутствующих. Всех, кроме излишне весёлого, словно опьянённого собственной дерзостью Панталоне. — Прокатимся? — предложил Дотторе. — Наедине, Панталоне. — Прокатимся, — с готовностью, не раздумывая ни секунды, согласился тот. Солдаты Панталоне тревожно шагнули вперёд, готовые защищать своего Предвестника, но он медленно, властно поднял руку. — Не стоит, — успокоил он. — Всё нормально. — Развяжите Филиппа, — приказал Дотторе своим людям. — Окажите помощь. Информацию об инциденте не распространять. Панталоне, не дожидаясь ни приглашения, ни окрика, вышел на морозную улицу и поднял взгляд к бескрайнему, усыпанному звёздами ночному небу. Достав очередную сигарету, он снова блаженно, почти исступлённо закурил и замер. Одинокий силуэт, окутанный морозным паром и дымом. Вскоре из ангара бесшумно появился Дотторе. Глянув на него с мимолётной, ничего невыражающей улыбкой, Панталоне молча пошёл следом к экипажу. Они забрались внутрь, и Дотторе коротко распорядился везти их к нему. — Пытать будешь? — равнодушно, почти скучающе поинтересовался Панталоне, откинувшись на сиденье. — Или вскроешь из-за своей жалкой шестёрки? — Знаешь, Феофан, иногда я действительно не понимаю твою неуёмную страсть к усугублению, — ответил Дотторе, отвернувшись к окну; за стеклом проплывали заснеженные улицы. — Нет бы дать времени, пусть бы оно хоть немного сгладило углы, так ты снова делаешь только хуже. И откровенно меня провоцируешь. — Какое это теперь имеет значение? — фыркнул Феофан. — Большое, — спокойно, почти устало ответил Дотторе. — Ведь я люблю тебя и действительно не понимаю, что теперь с тобой делать. Надо было бы вскрыть... но едва ли я смогу. Феофан замер. Перестал дышать. Перестал даже моргать. Он просто смотрел прямо перед собой, в тёмную спинку сиденья напротив, и кривая, наигранная улыбка медленно сползла с его лица, как талый снег. Рикошет. — Ого, — выдохнул он наконец восхищённо, но с горечью. — Жестоко! Интересный способ мести, Дотторе, браво. Ты всегда умел изощрённо издеваться. — Что за пошлость? — скривил губы под маской Дотторе. — Это не месть! Я действительно так чувствую и именно поэтому не понимаю, как с тобой быть. Оставить безнаказанным не могу. Игнорировать дальше? Ты снова натворишь чего-нибудь и ещё хуже прежнего. Дотторе говорил это легко, размеренно, без надрыва. За минувшие дни он действительно свыкся с одной простой, обезоруживающей истиной: он любил Феофана, а люди — даже Фео — не были идеальны. И стоило наконец принять это, как сразу стало почему-то проще. Феофан действительно предал его, выкрав дневники и сблизившись со Сташевским... но последнее он сделал, чтобы сберечь их отношения. Очень глупо, наивно, до абсурда неправильно — но иногда отчаяние толкало и не на такое. В тишине экипажа послышался тихий, странный смех. Это смеялся Феофан — коротко, нервно, будто поперхнувшись. Потом вдруг засмеялся громче, надрывнее. Он смеялся — ещё и ещё, во весь голос, — а потом внезапно, без предупреждения, ударил Дотторе кулаком в плечо. — А я тебя ненавижу! — яростно, сдавленно процедил он. — Ненавижу и презираю, ты... ты... Почему ты до сих пор не сдох со своим любимчиком Филиппом?! А потом он просто запрокинул голову и резко, будто захлебнувшись собственным криком, замолчал. Но даже в этой внезапной, звенящей тишине по его бледным щекам потекли слёзы. Медленно, неудержимо, оставляя влажные дорожки на коже. — Успокоился, Феофан? — спокойно спросил Дотторе, игнорируя тупую боль в плече. — Я так больше не могу, — глухо, едва слышно выдохнул Фео и с силой, до побелевших костяшек, сжал пальцами переносицу под носоупорами очков. — Не могу, Зандик. Зандик. Да, этот Дотторе был Зандиком куда сильнее, чем сам порой о том задумывался. Впрочем, сейчас размышлять об этом он не собирался: им обоим и без того хватало для изрядной эмоциональной встряски. — Я тоже, — признался Дотторе в ответ и голос его прозвучал глухо, почти устало. — Мне тебя не хватает и я хотел бы вернуть всё, как было... но как? — Может, тогда просто простишь меня уже? — прошептал Феофан и в этом шёпоте было столько обнажённой, беззащитной надежды, что у Дотторе на мгновение перехватило дыхание. — Может, для начала попросишь прощения? Их взгляды пересеклись в полумраке экипажа. Дотторе медленно снял маску и отложил её в сторону, чтобы посмотреть в эти влажные, бездонные, распахнутые настежь глаза своими собственными. Они так и сидели друг напротив друга, в полной тишине, пока Феофан наконец не произнёс тихо, но твёрдо, без привычной иронии: — Пожалуйста, прости меня. За всю эту историю. За всё. — Зачем ты взял дневники? — снова спросил Дотторе, и на этот раз в его голосе не было ни обвинения, ни холода, только желание наконец понять. — Хотел понять, почему я, — признался Феофан и слова эти дались ему с трудом. — Что ты нашёл во мне тогда, много лет назад. Что тобой двигало. — А спросить?.. — удивился Дотторе и осёкся, тут же сам себе ответив: — Ах да. Я же не он. Не Зандик. — Вот поэтому я и не спросил, — тихо ответил Фео, опуская взгляд. — И забрал их тайно. Чтобы ты не сомневался. Ты — Зандик, и я признаю тебя как Зандика... хотя мы оба знаем: ты шагнул уже намного дальше него. Дотторе медленно кивнул, подтверждая. Он и был, и не был Зандиком одновременно — в этом заключалась вся мучительная двойственность его существования. — А когда дневники выкрали, я испугался, — продолжил Феофан и голос его дрогнул. — Был уверен, что ты выставишь меня прочь и слышать не захочешь. Вот и решил разобраться сам. Я ошибся. Дважды. — Трижды, — поправил Дотторе и в голосе его скользнула тень усталой усмешки. — Сегодня ты лично бросил мне вызов. Похищение моего человека это уже открытый бунт. Феофан тяжело вздохнул и ничего не ответил. Он всего-то навсего хотел отыграться на неугодной шестёрке, которая за долгие десятилетия откровенно достала его до зубного скрежета. — Что будешь делать? — спросил он после долгой, тягучей паузы. — Понятия не имею, — честно ответил Дотторе. — Побудешь со мной сегодня? Нам надо во многом разобраться и многое решить. Ты... читал в дневниках про Сохре? — Да, — сознался Фео и тень промелькнула по его лицу. — Ты... любил? Дотторе неоднозначно, почти рассеянно пожал плечами. — А ты? — спросил он. — Любил, — ответил Фео и в его голосе прорезались горькие, ироничные нотки. — Очень любил. Это действительно был особенный человек... кажется, именно он принял деньги, когда продавал меня в твои лаборатории.       Особняк Дотторе встретил их гулкой, промозглой тишиной. Он казался заброшенным и почти нежилым в этой ночной пустоте. Солдат Дотторе ещё по дороге отпустил прочь, а другие сегменты были заняты в разных концах Снежной. За долгую дорогу Фео окончательно продрог и Дотторе молча отправил его в свою комнату с большой ванной. Горячая вода помогла отогреться: она смывала не только холод, но и липкую усталость, и остатки страха, и нервную дрожь. Вскоре Фео переоделся в тёплую, мягкую одежду, что осталась здесь ещё со времён его служения Дотторе, и, просушив волосы, вдруг подумал: как же стало спокойно. Вся буря, бушевавшая в его душе и сердце последние дни, разом улеглась после одного-единственного признания Дотторе. За окном моросил колючий снег вперемешку с дождём — настоящая снежная круговерть. Дотторе стоял у окна, задумчиво глядя на бурю, и мысли его витали где-то далеко-далеко. Феофан тихо, почти неслышно приблизился, обнял его со спины и уткнулся носом в плечо. Вдохнул — глубоко, жадно — родной и любимый запах. Он тоже любил. И, вопреки всему, доверял. Даже не думал о том, что Дотторе мог задумать что-то недоброе, мог отомстить, пока они были здесь, без свидетелей, без масок. То, что произошло дальше, поразило его до глубины души. Дотторе вдруг резко развернулся, подхватил Фео на руки — легко, невесомо, словно тот ничего не весил, — и молча понёс его к кровати. Фео обхватил его за шею покрепче, словно боясь, что любовник уронит его на тёмные, манящие простыни. Но Дотторе не уронил: он бережно опустил его на постель и тотчас навис сверху, прижимаясь к любимым губам долгим, глубоким, пьянящим поцелуем. Как же им этого не хватало!.. Как же мучительно, до дрожи в пальцах, до сладкой боли в груди им этого не хватало все эти бесконечные, пустые дни. — Дотторе... Зандик... — прошептал Фео, когда тот наконец отстранился и ему удалось вдохнуть. Ресницы его дрогнули — нежно, трогательно, совсем как в юности. — Я тоже. Я тоже тебя люблю. — Я знаю, — ответил Дотторе и бережно убрал с его лица влажные, спутанные пряди волос. — И именно поэтому я готов дать тебе второй шанс. Он же — последний. — Ты не сомневался в моих чувствах? — удивлённо, почти недоверчиво спросил Фео, заглядывая в его глаза. — Сомневался, — признался Дотторе. — Однако потом очень много думал. Но запомни хорошенько, Феофан: ещё хоть раз ты меня обманешь или изменишь и на этом всё будет кончено. Навсегда. — Я тебя услышал, Дотторе, — ответил Фео и мягко, почти благоговейно коснулся его щеки ладонью. — Клянусь, этого не повторится. Они говорили ещё долго: тихо, неторопливо, распутывая клубок взаимных обид и недомолвок, пока Фео наконец не уснул в тёплых, надёжных руках любовника. А Дотторе всё слушал мерный стук дождевых капель по стеклу и о чём-то напряжённо думал. Феофан и правда был обычным человеком. Живым, импульсивным, совершающим ошибки, но, возможно, именно его человечность и была нужна Дотторе. Он тоже был достоин любви и принятия. И именно Фео всё это ему давал щедро, безоглядно, ничего не требуя взамен. К тому же... его красота и острый, изворотливый ум делали его поистине уникальным. Второго такого человека просто не могло существовать в целом свете, и Дотторе не хотел его терять. Незаметно для себя он уснул тоже. Впервые за долгое время крепко и спокойно. А проснулся оттого, что Фео ласково, почти по-кошачьи, тёрся носом о его шею. Этого и правда мучительно не хватало все последние дни. — Доброе утро, — прошептал Фео и в его лиловых глазах плясали тёплые искорки. — Какие планы на сегодня? — Сейчас решим... — улыбнулся ему Дотторе, но снизу, из холла, вдруг донёсся гулкий, настойчивый стук. — Кто-то ломится в дверь? — Фео сонно потянулся, разминая затёкшие плечи. — И, кажется, это срочно, — вздохнул Дотторе. — Или этот человек бессмертный. Подожди меня здесь. Он встал, быстро оделся и направился вниз, а когда вернулся несколько минут спустя, выглядел уже заметно серьёзнее прежнего. — Одевайся, — коротко сказал он и в голосе его не осталось и следа недавней утренней неги. — Пьеро нас ищет. Филипп пожаловался на похищение, совершённое тобой и твоими людьми.       Панталоне стоял перед Пьеро с непроницаемым, точно высеченным из мрамора, выражением лица. Дотторе последовал его примеру, благо, маска надёжно скрывала большую часть его лица, не выдавая ни единой эмоции. Они прибыли так быстро, как только могли, и хоть Лоне явно волновался, в кабинете первого Предвестника он не выдал этого ни единым жестом, ни дрогнувшим мускулом. — Я рад, что вы хотя бы не убили друг друга, — произнёс Пьеро, переводя взгляд с одного на другого. — Мы всю ночь искали Панталоне, и я уж было подумал, что это вендетта. — Конфликт решён, — спокойно ответил Дотторе, решив взять всё на себя. — Мы всё выяснили. Филиппу Панталоне полностью оплатит лечение, выпишет достойную компенсацию, и я со своей стороны сделаю то же. Не о чем волноваться. — Разве не о чем? — уточнил Пьеро и в его голосе послышался лёгкий, но отчётливый укор. — Предвестники Снежной устроили бандитские разборки с похищениями и рукоприкладством, а волноваться не о чем? Что это вообще было? Панталоне? — Это было недопонимание, — ровно, без тени колебаний ответил Панталоне. Радовало уже то, что Филипп, судя по всему, не сдал ни их истинных отношений, ни подлинной причины разлада. — Я уже принёс господину Дотторе свои глубочайшие извинения за неподобающее поведение. — А мне вы теперь предлагаете просто закрыть на это глаза? — уточнил Пьеро, пристально глядя на них. — Солдаты взволнованы, среди них уже поползли слухи о вседозволенности Предвестников. — Позволь мне самому разобраться с этим, — попросил Дотторе, делая полшага вперёд. — Это мой человек и Панталоне отвечать должен тоже передо мной. Мы уже примирились, конфликта больше не будет. А за вину я с него взыскаю. Сполна. — Ну... — Пьеро тяжело, устало вздохнул и наконец махнул рукой. — Хорошо. Идите оба. Когда они вышли из кабинета и двери за ними плотно закрылись, Панталоне благодарно, светло улыбнулся Дотторе. Одними уголками губ, но так искренне, что у того потеплело в груди.       Спустя какое-то время Дотторе отослал восстановившегося после побоев Филиппа в Нод-Край — с глаз долой, подальше от дворцовых интриг. С Панталоне отношения постепенно налаживались и теплели день ото дня, а доверие — хрупкое, надтреснутое, — медленно, но верно восстанавливалось, как срастается после перелома кость. Дотторе учился прощать и принимать, а Панталоне делал всё для того, чтобы вместе им было комфортно, легко, надёжно. Они даже чаще стали проводить время вдвоём — то в особняке Дотторе, то у самого Лоне, — и о случившемся старались не вспоминать. До этого самого дня. — Ты уже сколько часов не спишь? — спросил Фео, обняв Дотторе со спины и невесомо коснувшись губами его виска. Дотторе сидел за письменным столом, делая очередные сложные вычисления, и прерывался только на чай, который Фео заботливо приносил ему в течение дня — неслышно ставил чашку у локтя и так же неслышно исчезал. — Тридцать восемь часов, — ответил Дотторе и ласково накрыл его руку своей, переплетая пальцы. — Но не переживай, золотце, скоро планирую выспаться. У меня есть предложение: уедем на выходные ко мне в пригород? Проведём время только вдвоём. Без свидетелей, без охраны, без посторонних глаз. — Я всегда «за», ты же знаешь, — улыбнулся Фео и в его лиловых глазах зажглись тёплые, предвкушающие искорки. — Ради такого возьму мини-отпуск и загружу работой Кристиана. А у тебя романтичное настроение? — Не только, — ответил Дотторе и в его голосе послышались вкрадчивые, многообещающие нотки. — Помнится, ты мне так и не ответил за свои последние выходки. Не думал же ты, что избежишь наказания? — О, мне подготовиться? — оживлённо спросил Фео и в его глазах не мелькнуло ни тени страха — только чистое, откровенное предвкушение. А под этим вопросом обычно подразумевалось новое, особенно красивое бельё. — Естественно, золотце, — одобрительно хмыкнул Дотторе. — И учти: на трое суток я планирую запереться с тобой в спальне, чтобы под конец этого отпуска ты ног свести не мог. — Одно твоё слово, любовь моя, — промурчал Фео ему в самое ухо и легонько, влажно мазнул губами по мочке. — Жду наше рандеву, господин Дотторе. Мой господин.