Разбитый Вальс

Она не сразу замечает, что они дышат в унисон. Сначала она чувствует только его руку на своей талии — через бархат, через ткань, которая не греет. Пальцы — тёплые, даже через платье. Она чувствует это тепло левым боком, там, где рёбра переходят в талию. Правая сторона почти ничего не чувствует — только давление. Левая чувствует всё. И поэтому она знает: его рука чуть дрожит. Не от холода — от напряжения. Он боится, что она упадёт. И боится, что если скажет об этом — она упадёт точно. Поэтому молчит. Держит. И ждёт. Горько. Потому что он не может ей помочь — только держать. А держать — это не значит «сделать так, чтобы не болело». Потом — его дыхание. Оно касается её макушки. Тёплое. Ритмичное. Она невольно подстраивается. Вдох — его грудь поднимается. Выдох — её опускается. Вдох — выдох. Как будто их тела решили за них, что они — одно целое. Она закрывает левый глаз. Правый остаётся открытым — влажный, неподвижный, смотрит куда-то в сторону, на свечи, на тени. Но сейчас ей всё равно. Она чувствует его сердце. Бьётся ровно, спокойно. Не как её — её сердце колотится где-то в горле, в правом виске, в кончиках пальцев, которые дрожат на его плече. Она не знает, сколько они так стоят. Может, минуту. Может, час. Время потеряло смысл. Есть только тепло его рук, ритм его дыхания и её собственная усталость, которая наконец-то получила разрешение выйти наружу. Правое колено начинает ныть. Сначала тихо — фоново, привычно. Она не обращает внимания. Но боль растёт. От чашечки вверх, по бедру, к пояснице. Каждая секунда стояния без движения — ещё один укол. Она не показывает. Не меняет позу. Не переносит вес на левую ногу. Потому что если она сейчас шевельнётся, он заметит. Спросит «что?». А если спросит — она признается. А если признается — он остановится. А она не хочет останавливаться. Он смотрит на её правую ногу — ту, что чуть заметно подрагивает под бархатом. Видит, как она переносит вес на левую, как напрягаются мышцы бедра, как пальцы правой ноги сжимаются в туфлях. Хочет сказать «давай сядем». Не говорит. Потому что знает: если она сядет сейчас — не встанет. И танец не случится. А она хочет танцевать. Больше, чем не болеть. Горько. Потому что он выбирает за неё. И она позволяет. Потом она понимает, что замёрзла. Не сразу — сначала дрожь в правой руке становится сильнее. Она думает — от усталости. Потом левая рука, которая лежит на его плече, начинает подрагивать. Потом плечи. Мелко, навязчиво. Она не может это остановить. — Ты дрожишь, — говорит он. Его голос — над её макушкой, тёплый, чуть хриплый. Она чувствует вибрацию его голосовых связок — через его грудную клетку, через ткань рубашки, через бархат платья, который не греет. — Холодно, — говорит она. Это правда. И неправда. Холодно — но не от температуры. В зале тепло, свечи горят, воздух густой и тёплый. Холодно от того, что адреналин кончился, и тело наконец-то разрешило себе чувствовать. И холодно от страха — того, который она не показывает, но который живёт под рёбрами, там, где лёгкие. Он не говорит «пойдём». Не говорит «сядь». Он просто снимает с себя сюртук. Она чувствует, как его руки отпускают её — сначала правую, потом левую. Тепло уходит. Она хочет сказать «не надо», но не успевает. Сюртук уже на её плечах. Тяжёлый. Тёплый. Пахнет деревом и чернилами. Шерсть — мягкая, чуть колючая. Подкладка шёлковая, холодная снаружи, но уже нагревается от её тела. Рукава длинные — свисают ниже кистей. Она прячет в них пальцы — правые, дрожащие. Теперь никто не видит. Он остаётся в одной рубашке. Белой, накрахмаленной, тонкой. Она видит, как ткань обтягивает его плечи — широкие, сильные. Видит, как поднимается и опускается его грудная клетка. И почему-то это зрелище — он в одной рубашке, без сюртука — кажется ей более интимным, чем когда он держал её за талию. Она смотрит на его руки — голые, без сюртука. Видит, как побелели костяшки — от холода? от напряжения? Она не знает. Знает — ему холодно. А он не говорит. Потому что она замёрзла сильнее. Потому что её платье тонкое. Потому что он привык жертвовать. Всегда. А она привыкла брать. И это правильно. Но ей всё равно стыдно. — Ты замёрзнешь, — говорит она. — Не страшно. — Ты в одной рубашке. — Я быстрее согреюсь, — говорит он. — Ты — нет. Твоё платье тонкое. Она хочет возразить. Не может. Потому что он прав. Платье тонкое, бархат не греет, воротник высокий, но холодно. А он в рубашке, и ему, наверное, тоже холодно. Но он не показывает. Не дрожит. Талисы не дрожат. Она смотрит на его руки — они висят вдоль тела, пальцы чуть растопырены. Ни одного лишнего движения. Ни одного намёка на дрожь. И это знание — что он мёрзнет, но не показывает, потому что она замёрзла сильнее, — это знание тяжелее, чем холод. Она смотрит на него. Сюртук на её плечах — тяжёлый, тёплый, чужой. Его тепло — ещё не выветрилось из ткани. Она чувствует его. Или хочет чувствовать. Но знает — это ненадолго. — Твой сюртук, — говорит она. — Он же парадный. — И что? — В нём теперь будут ворсинки от моего платья. Бархат линяет. — И что? — Твоя мать заметит. Он смотрит на неё. Прямо. В левый глаз — тот, что живёт, тот, что видит. — Пусть, — говорит он. Она чувствует, как левая щека розовеет — не от холода, от того, что он сказал «пусть». От того, что стоит перед ней в одной рубашке, а его парадный сюртук — на её плечах. И ему всё равно. На мать. На ворсинки. На то, кто увидит. Она знает: это неправда. Ему не всё равно. И ей не всё равно. И если мать заметит — будут вопросы. А если будут вопросы — придётся врать. А если врать — правда выйдет наружу. А если выйдет — её заберут. Или его. Или их обоих. И сюртук вернётся к нему. А она останется без его тепла. Она кутается в сюртук. Вдыхает запах. Закрывает левый глаз. Хочет запомнить. Навсегда. Но знает — не запомнит. Только ощущение. Только тепло. Которое уже через час станет воспоминанием. А воспоминания не греют. Не так, как живое тепло. Не так, как его руки. Потому что его руки сейчас — голые, холодные, на расстоянии. А сюртук — это не объятие. Она чувствует, как ткань сюртука касается её правой щеки — там, где маска. Шерсть мягкая, чуть колючая. Пахнет им — деревом, чернилами. Она вдыхает этот запах и на секунду забывает, где они. Забывает, что платье натирает шею. Забывает, что правая рука дрожит. «Ты пахнешь как он», — думает она. И кутается глубже. Она открывает левый глаз. Смотрит на свечи. Сорок одна. Они горят. Она знает — догорят. И сюртук вернётся к нему. И запах выветрится. И она снова будет мёрзнуть в своей комнате. Одна. В его кардигане, который пахнет по-другому. Не так, как этот сюртук. Не так, как он сам. Но сейчас — сейчас сюртук на её плечах. И он не забирает его обратно. Она делает вдох — глубокий, насколько позволяет корсет и лёгкие. Лёгкие сжимаются — не приступ, нет, просто напоминание. Но воздух входит. Тёплый. Пахнет воском и его сюртуком. — Спасибо, — шепчет она. — За что? — Что не сказал «пойдём». Что не сказал «сядь». Что просто… снял и отдал. Он не отвечает. Только смотрит на неё. И она понимает — он знает. Знал, что она замёрзла. Знал, что она не скажет. Знал, что она будет терпеть до последнего, потому что не хочет прерывать танец. Поэтому он не спросил. Просто снял и отдал. — Откуда ты знал? — спрашивает она. — Ты дрожала, — говорит он. — Не только руками. Всем телом. Я чувствовал. Она смотрит на его руки. Они висят вдоль тела — крупные, с мозолями. На левом запястье — часы. Она видит, как секундная стрелка движется. Тик-так. Тик-так. Как метроном. Как её сердце. — Ты всё замечаешь, — говорит она. — Не всё, — он качает головой. — Только то, что важно. Она чувствует, как левая щека розовеет сильнее. Теперь не только щека — шея, ключицы, всё, что не скрыто маской и воротником. Она не может это контролировать. И не хочет. — Твоя рука, — говорит он. — Что? — Правая. Она дрожит. Сильнее, чем раньше. Она смотрит на свою правую руку — ту, что спрятана в рукаве его сюртука. Пальцы сжимаются и разжимаются — сами, без её команды. Дрожь поднимается от запястья к локтю. — Холодно, — снова говорит она. — Врёшь. — Вру, — соглашается она. — Не от холода. Я устала. — Знаю. — Правое колено болит. — Знаю. — Стоять тяжело. — Знаю. Она смотрит на него. На его лицо — серьёзное, спокойное, без тени жалости. Он знает. Он всегда знает. И не говорит «давай сядем», не говорит «хватит на сегодня». Стоит. Смотрит. Ждёт. Но она видит — его рука на её талии чуть дрожит. Не от холода. От напряжения. Он боится. И не показывает. Как она. Они оба боятся. И оба не показывают. И оба знают, что другой боится. И молчат. — Почему ты не предлагаешь сесть? — спрашивает она. — Потому что ты не хочешь, — говорит он. — Ты хочешь танцевать. Даже если больно. Даже если устала. Даже если ноги не держат. — Откуда ты… — Я тебя знаю, — перебивает он. — Семь лет. Она смотрит на него. На его лицо — усталое, спокойное, с тенью под глазами. На его руки — крупные, с мозолями, с разбитыми костяшками. На его рубашку — белую, накрахмаленную, тонкую, сквозь которую угадываются шрамы на груди. Она видит их — старые, белые полосы. От тренировок с молотом. Он не прячет. Не стесняется. Как она. — Ты тоже устал, — говорит она. — Да. — И замёрз. — Немного. — А не показываешь. Он почти улыбается — одними глазами. Губы не двигаются. — Талисы не показывают. — А ты? — А я — Талис. Она смотрит на него. На его профиль — освещённый свечами, тёплый, золотистый. Красивый. Он красивый. Даже сейчас. Даже усталый. Даже без сюртука, в одной рубашке. — Сегодня ты не Талис, — говорит она. — Сегодня ты — Джейс. Который отдал мне свой сюртук. И стоит в одной рубашке. И мёрзнет. И не показывает. Он не отвечает. Но его глаза становятся теплее. Или ей только кажется. Она чувствует, как правая нога начинает дрожать — не рука, нога. От колена к бедру, от бедра к тазу. Мышцы устали держать вес. Она переносит центр тяжести на левую ногу, но левая тоже устала. Дрожь не прекращается. — Твоя нога, — говорит он. — Знаю. — Опереться на меня. Она смотрит на него. На его плечи — широкие, сильные. На его руки — которые висят вдоль тела, но готовы поддержать. — Я упаду, — говорит она. — Не дам. — Обещаешь? — Обещаю. Она делает шаг — к нему. Маленький. Правой ногой — той, что болит. Нога подкашивается — она не падает, он подхватывает. Рука на талии — снова. Тёплая. Живая. Другая — на плече, поверх сюртука. Сюртук его — на её плечах. Он держит её. А она держится за него. — Так лучше? — спрашивает он. — Да, — шепчет она. Но это неправда. Лучше не стало. Нога всё равно болит. Спина всё равно ноет. Дрожь не уходит. Но он держит. И это делает боль терпимее. — Ты пахнешь, — говорит он. — Чем? — Моим сюртуком, — говорит он. — И ещё чем-то. Своим. Она не знает, чем пахнет. Не знает, как пахнет она. Но ему нравится. Она чувствует это по тому, как его рука на талии становится чуть увереннее. Не сильнее — увереннее. — Ты невыносим, — шепчет она. — Я знаю. Они стоят так. В тишине. Под свечами. Он — в одной рубашке, она — в его сюртуке поверх бархата. Смешно. Нелепо. Двое раздетых людей в бальной зале. Только сюртук — один на двоих. Но его руки не касаются её кожи. Нигде. Даже когда он держит — через сюртук, через бархат, через ткань. Сантиметр. Всегда сантиметр. Даже когда сюртук на её плечах. Даже когда она в его объятиях. Даже когда дышат в унисон. — Твой сюртук, — говорит она. — Что? — Он теперь пахнет мной. Он смотрит на неё. Долго. Потом его губы — верхняя, нижняя (нижняя чуть полнее, она заметила это семь лет назад и запомнила) — чуть дрожат. Не улыбка. Что-то другое. — Пусть, — говорит он. Она закрывает левый глаз. Правый остаётся открытым — влажный, неподвижный, смотрит в пустоту, на свечи, на тени. Она знает: завтра сюртук вернётся к нему. Горничные вычистят ворсинки, выведут пятна, отгладит складки. Он снова будет висеть в шкафу. И не будет пахнуть ею. Никогда больше. Только сегодня. Только сейчас. Она открывает левый глаз. Смотрит на него. На его лицо — спокойное, тёплое. На его руки — голые, холодные, но сильные. На его рубашку — тонкую, сквозь которую видно, как бьётся сердце. Она хочет сказать «мне больно». Не говорит. Потому что если скажет — он остановится. А она не хочет останавливаться. Хочет танцевать. Даже если больно. Даже если нога не держит. Даже если завтра она проснётся и поймёт, что это было в последний раз. — Танцуем? — спрашивает она. — Танцуем, — отвечает он. Они танцуют. Не под музыку. Она знает, как это выглядит со стороны. Неправильно. Неловко. Она наступает ему на ноги, сбивается, останавливается, когда нужно кружиться. Её правая рука дрожит на его плече. Левая — вцепилась в его ладонь так, что, наверное, больно. «Нормальные люди танцуют не так, — думает она. — У нормальных женщин не дрожат руки. У них не подкашиваются колени. Они не считают шаги, как солдаты на плацу.» Ей хочется извиниться. Сказать «прости, я не умею», «прости, я тебя разочаровываю», «прости, что ты ввязался в это». Но она не говорит. Потому что если она начнёт извиняться, он остановится. Скажет «ничего страшного». И танец закончится. А она не хочет, чтобы он заканчивался. Даже неправильный. Даже неловкий. Даже с дрожащими руками и подгибающимся коленом. «Пусть будет так, — решает она. — Пусть будет неправильно. Это наш танец. Не их.» Музыка осталась в пианино, в тех фальшивых нотах, которые она сыграла минуту назад, — неправильных, сбивчивых, с лишними паузами и дрожащими пальцами. Сейчас — тишина. Только свечи потрескивают на стенах. Только её дыхание — частое, поверхностное, с лёгким свистом на выдохе — и его дыхание — ровное, глубокое. И их шаги. Тихие. Неуверенные. Она наступает ему на ноги — не специально, просто не чувствует паркета под подошвами, не чувствует ритма, не чувствует ничего, кроме его руки на своей талии и своей руки в его ладони. — Извини, — шепчет она, когда её правая нога подворачивается, и она наступает ему на носок. Она опускает взгляд на их руки. Его ладонь держит её левую — крупную, с мозолями от молота, тёплую. Её пальцы — бледные, тонкие, с мелкими шрамами — лежат поверх, почти невесомые. Контраст. Живое и живое — просто разное. Он не говорит «ничего страшного». Потому что это неправда. Ему больно — не сильно, тупая боль в пальцах ног, которую он уже не замечает. Но дело не в боли. Дело в том, что она считает. Каждый раз, когда её нога находит его носок, она напрягается. Плечи поднимаются к ушам. Дыхание сбивается — на долю секунды, но он чувствует. Она думает, что портит всё. Что он разочарован. Что он жалеет, что привёл её сюда. Вместо этого его рука на её талии становится чуть увереннее. Не сильнее — увереннее. Он разрешает себе верить, что она не уйдёт. Что не разобьётся. Что он не совершает ошибку, позволяя себе этот танец. Он смотрит на неё. На левую щёку, которая розовеет. На правую, скрытую прядью. На шрам, который угадывается под волосами. И дышит. В такт с ней. — Красиво, — шепчет она. — Что? — не понимает он. — Наши руки. Вместе. Красиво. Он сжимает её пальцы чуть крепче — не больно, просто чтобы она знала: он слышит. Ей нравится это «чуть крепче». Как обещание. Тихие. Надёжное. — Я ужасно танцую, — шепчет она. — Ты прекрасно танцуешь. — Ты говоришь так, потому что… Она замолкает. Не может закончить. — Потому что что? — тихо спрашивает он. — Потому что любишь меня, — выдыхает она. Слова падают в тишину залы. Она не планировала их говорить. Они вырвались сами. Он замирает на секунду. Потом его рука на её талии прижимает её чуть ближе. — Да, — говорит он. — Поэтому. Она чувствует, как левая щека розовеет. Она хочет сказать что-то ещё. Что-то важное. Те слова, которые он сказал ей в закутке месяц назад, а она не ответила. Они уже почти на языке — тёплые, тяжёлые, живые. «Скажи, — приказывает она себе. — Скажи сейчас. Не бойся. Он уже знает. Он всегда знал.» Она открывает рот. И не может произнести ни звука. Голос пропадает. Не кашель, не спазм — просто… исчезает. Как будто кто-то выключил звук. Она чувствует, как шевелятся губы — левая половина, та, что живая. Но воздуха нет. Слов нет. «Что со мной? — панически думает она. — Почему я не могу говорить?» — Паудер? — его голос встревоженный. Он чувствует, что она застыла. Она мотает головой. Не может объяснить. Делает вдох — короткий, экономный. Выдох. Ещё вдох. — Я… — выходит хрипло, чужим голосом. — Я… потом. Скажу потом. Он не спрашивает «что?». Не давит. Просто ведёт дальше. А она сжимает его плечо и ненавидит себя за то, что не может сказать простые слова. Она не знает, в какой момент перестаёт бояться. Может быть, когда его рука на её талии становится увереннее. Может быть, когда она понимает, что не упадёт — он держит. Может быть, когда смотрит на их тени на стене — две фигуры, слившиеся в одну, кружащиеся в медленном, неуклюжем танце. Она просто танцует. С ним. И ей кажется, что она красивая. Она переводит взгляд на стену — на их тени. Танцующие, живые, цельные. Там, на стене, нет шрамов. Нет маски. Нет трости. Только две фигуры — мужчина в тёмно-синем сюртуке и женщина в зелёном бархате. Они кружатся. Медленно. Неправильно. Но — вместе. — Посмотри, — шепчет она. — Там, на стене. Мы — как настоящая пара. Он смотрит. Не на тени — на неё. — Мы и есть настоящая пара, — говорит он. Она не отвечает. Только прижимается ближе. Смотрит на свои ноги — сквозь бархат платья. Видит только носки туфель. Внутренне сжимается. «Опять. Я опять напомнила себе, какая я сломанная». — Я не чувствую пола, — жалуется она, и в голосе проскальзывает что-то детское, беспомощное. — Бархат скользит, и я не понимаю, куда ставить ногу. — Не смотри вниз, — говорит он. — Смотри на меня. Она поднимает левый глаз. Смотрит на него. Тёмно-синий сюртук. Золотое шитьё на воротнике. Белая рубашка. Волосы аккуратно зачёсаны назад — только одна прядь выбилась, падает на лоб. Он красивый. Она знает это. Но сейчас, в этом свете — живом, танцующем, от свечей, — он кажется ей почти нереальным. — Ты красивая, — говорит он. Она краснеет. Левая щека — предательски, неконтролируемо. Она чувствует, как тепло разливается от скулы к подбородку, от подбородка к шее. Знает, что он видит. Не может это остановить. — Не ври, — шепчет она. — Не вру. Она отводит взгляд. Смотрит куда-то на его плечо — на золотое шитьё, на ткань сюртука, которая блестит в свете свечей. — Я в маске, — говорит она. — Ты даже не видишь моего лица. — Я вижу твои глаза, — отвечает он. Она не знает, что на это сказать. Они двигаются дальше. Медленно. Очень медленно. Она не замечает, как прядь сползает с правой щеки. Не замечает, потому что её левый глаз смотрит на него. Не в ритме вальса — в ритме её дыхания: вдох — шаг, выдох — шаг. Он не торопит. Не ведёт так, как учили на уроках танцев. Он просто идёт рядом. С ней. В такт. И это бесит её. Не сильно — не так, чтобы оттолкнуть его и уйти. Но достаточно, чтобы левая щека розовела не от смущения, а от злости. «Почему ты не берёшь меня за руку и не ведёшь? — думает она. — Почему ты ждёшь? Почему ты спрашиваешь "можно?" каждый раз, когда хочешь прикоснуться? Почему ты не можешь быть нормальным? Грубым. Человечным. Таким, который ошибается, а не стоит с этой бесконечной, идеальной терпеливостью?» — Ты слишком осторожен, — шепчет она ему в плечо. — Я боюсь, — отвечает он. Просто. Честно. Его руки на её талии чуть заметно дрожат. Он не может это контролировать. Талисы не дрожат. Но сейчас он не Талис. — Я знаю. — Она прижимается ближе. — И это бесит. Он не отвечает. Но его рука на её талии становится чуть увереннее. Не сильнее — увереннее. Как будто он разрешил себе быть чуть меньше испуганным. И ей становится легче. Почти. Она смотрит на его плечо — туда, где её левая рука лежит на тёмно-синей шерсти. Её пальцы — бледные, почти прозрачные — кажутся чужими на этой ткани. Контраст: живое и мёртвое, тёплое и холодное. Он ведёт её медленно. Его рука на её талии — через бархат, через ткань, которая скрывает шрамы. Бархат тяжёлый, неподвижный. Его сюртук — мягче, но плотнее. Они не похожи. Её белая маска ловит свет свечей — кость блестит, как полированный мрамор. Его золотая нить на воротнике — тусклая, почти невидимая в полумраке. «Он прячет своё золото. А я ношу свою кость на лице», — думает она. И прижимается ближе. Его правая рука держит её левую — ту, что не дрожит. Пальцы переплетены, ладони соприкасаются. Она смотрит на их руки. На контраст: его — крупные, с мозолями от молота, тёплые. Её — бледные, с сеткой мелких шрамов, холодные. Вместе они выглядят почти правильно. Почти красиво. — Ты смотришь на руки, — замечает он. — Ты всегда смотришь на мои руки, — отвечает она, не поднимая глаз. — Я имею право. — Имеешь. Она поднимает левый глаз. Смотрит на него — исподлобья, настороженно, но в уголках губ — левой половины, той, что живая — появляется что-то. Не улыбка. Почти. — Ты невыносим, — говорит она. — Я знаю. Она забывает. Не специально — просто тело перестаёт напоминать. Правая рука не дрожит — или дрожит, но она не замечает. Правый глаз смотрит в пустоту — или не смотрит, ей всё равно. Прядь на правой щеке сбилась — она не поправляет. — Ты не прячешься, — замечает он. — Забыла, — шепчет она. — Забыла, что мне есть чего стыдиться. — Тебе нечего стыдиться. — Знаю. Но забыла об этом тоже. Он почти улыбается. Она чувствует эту улыбку — по тому, как его плечо расслабляется под её щекой. Они танцуют. Не вальс — нет. Вальс требует три четверти, поворотов, уверенности. У них есть только два шага вперёд и один назад. Она сбивается, останавливается, сжимает его плечо, чтобы не упасть. Он терпит. — Извини, — шепчет она. — Не извиняйся. Первая мысль — «ничего страшного». Он почти говорит это. И останавливает себя. «Ничего страшного» — это про сломанную вазу. Не про неё. — Не извиняйся. — Я опять наступила. — Я не чувствую. — Врёшь. — Вру. Но ты не извиняйся. Он чувствует. Каждый раз. Но дело не в боли — её почти нет, тупая, привычная. Дело в том, что она считает. Он замечает — она считает шаги, свои ошибки, секунды между её вдохами. И если он скажет «да, больно», она начнёт извиняться ещё больше. А если скажет «ничего страшного» — не поверит. Поэтому он говорит «вру». Честно. Коротко. Без оправданий. Она почти улыбается. Левая половина губ тянется вверх, правая — застывшая, неподвижная — остаётся на месте. Но это неважно. Она улыбается. Первый раз за этот вечер. Не надрывно, не страшно. Тихо. Почти незаметно. Она чувствует свою улыбку. Левой половиной — тепло, мягко, почти правильно. Но знает, как это выглядит со стороны. Правая половина лица не двигается. Застывшая полуухмылка. Она хочет спрятать улыбку. Сжать губы, отвернуться, сделать лицо каменным — как обычно. Чтобы не пугать. Чтобы не видеть его реакцию. Но она не прячет. Позволяет себе улыбаться. Даже зная, что он видит. «Пусть смотрит, — думает она. — Он уже видел меня в кашле, в слезах, без маски. Он не отвернулся.» Она поднимает на него глаза. Левый — блестящий, влажный. Правый — в пустоту. — Ты улыбаешься, — говорит он. — Страшно? — шепчет она. — Нет, — он качает головой. — Красиво. Она не верит. Но хочет верить. — Врёшь. Он смотрит. Она чувствует его взгляд на своей левой щеке — розовой, живой. Раньше она поправила бы волосы. Машинально, привычно — тот самый жест, который она повторяла тысячу раз. Левой рукой — к правой щеке, поправить прядь, закрыть шрам. Сейчас — нет. Рука висит вдоль тела. Не поднимается. Она замечает это. Он — тоже. — Ты не прячешься, — тихо говорит он. — Забыла, — шепчет она. — Забыла, что мне есть чего стыдиться. Она не врёт. Она действительно забыла. Он смотрит. Она чувствует его взгляд на своей левой щеке — розовой, живой, той, что умеет краснеть. Чувствует, как тепло разливается снова — от скулы к подбородку, от подбородка к шее. Не может это остановить. — Я сказала — не смотри, — шепчет она. — Я смотрю на твою улыбку, — говорит он. — Ты редко улыбаешься. Я имею право смотреть. Она не знает, что на это сказать. Отводит взгляд. Смотрит куда-то на его воротник — на золотое шитьё, на безупречную белую ткань. — Ты говоришь странные вещи, — бормочет она. — Я говорю правду. — Это одно и то же? — Для меня — да. Пауза. Тишина. Только свечи потрескивают на стенах. — Ты слишком много замечаешь, — шепчет она в его плечо. — Ты слишком много прячешь, — отвечает он. Как всегда. Как пароль, который они не обсуждали, но который знают оба. Она поднимает голову. Смотрит на него — левым глазом. Правый смотрит мимо, но это неважно. — Я не прячусь, — говорит она. Но голос неуверенный, и они оба слышат это. — Прячешься, — он не спорит. Просто констатирует. — Но здесь — не надо. Она молчит. Потом кивает. Один раз. Коротко. — Сегодня — не буду, — шепчет она. И кладёт голову обратно ему на плечо. Слёзы подступают к левому глазу. Не от боли — от того, что она счастлива. По-настоящему. Впервые за семь лет. Она не вытирает их. Пусть текут. Пусть он видит. — Ты плачешь, — замечает он. — Нет, — врёт она. — Это… это свечи. Дымно. Он не спорит. Только гладит её по спине — круговыми движениями, размеренно. И она чувствует, как его рубашка намокает от её слёз. Они двигаются дальше. Свечи горят. Тени танцуют на стенах. Она смотрит на него. На его лицо — серьёзное, спокойное. На глаза — тёплые, внимательные. Он не улыбается. Он ведёт танец. Она не замечает, как её правая рука перестаёт дрожать. Не полностью — пальцы всё ещё подрагивают на его плече. Но она перестаёт об этом думать. Она не замечает ничего, кроме его лица. Его глаз, которые смотрят только на неё. Его губ, которые шепчут «дыши» — и она дышит. На секунду — на одно короткое, невозможное мгновение — она забывает, что её лицо разделено надвое. Она просто танцует. С ним. Потом страх возвращается. Но эта секунда была. И он её видел. Она не чувствует маски. Обычно она чувствует. Сейчас — нет. Есть только его рука на её талии, его пальцы, переплетённые с её. Она думает о нём. О том, как он смотрит на неё. Как держит. Как будто она — не калека. А просто женщина. С которой он танцует. — Ты когда-нибудь танцевал вальс? — спрашивает она, чтобы сказать хоть что-то. Чтобы не молчать. — Учили, — отвечает он. — В Академии. Обязательные балы. — И ты ненавидел? — Ненавидел. Партнёрши боялись наступать мне на ноги, а я боялся им сделать больно. — А сейчас? — Сейчас я танцую с тобой, — говорит он. — И не боюсь. Она краснеет снова. Левая щека — предательски, неконтролируемо. Она чувствует это тепло. Знает, что он видит. — Ты говоришь… — начинает она и замолкает. — Что? — Ничего, — она отводит взгляд. — Забудь. Он не забывает. Он никогда не забывает. Её левая рука — та, что лежит на его плече, — вдруг поднимается выше. Пальцы касаются его воротника. Там, где золотое шитьё. Там, где ткань сбилась от резких движений. Она поправляет. Два коротких движения. Как с кардиганом. Как всегда. Он замирает. — Что ты делаешь? — его голос тихий, с хрипотцой. — Воротник сбился, — она не смотрит на него. Смотрит на свои пальцы, которые поправляют золотую нить. — Не люблю, когда криво. Он не говорит «спасибо». Просто смотрит на неё. На её левую руку, которая медленно опускается обратно на плечо. На её левую щёку, которая розовеет. — В следующий раз, — говорит он тихо, — говори прямо. — В следующий раз, — шепчет она, — я подумаю. Они не улыбаются. Но что-то меняется в воздухе между ними. Она останавливается. Не чтобы перевести дыхание — чтобы не закричать. «Неправильно, — стучит в висках. — Ты не чувствуешь ритм. Ты не чувствуешь пол. Ты танцуешь как калека.» — Хватит, — вырывается у неё. Громче, чем она хотела. Резче. Джейс замирает. Не отпускает её — но перестаёт вести. Стоит, смотрит на неё. Она вырывается. Делает шаг назад, и её руки соскальзывают с его плеча и ладони. Отступает — на шаг, на два. — Я не могу, — шепчет она. — Я не могу танцевать. У меня не получается. Я только порчу всё. Ты старался, ты зажёг свечи, а я… я наступаю тебе на ноги, я сбиваюсь… я не заслуживаю этого танца. Слёзы текут по левой щеке. Горячие, солёные, беспомощные. — Ты заслуживаешь, — говорит он. — Не ври! — она почти кричит. — Я знаю, как это выглядит. Я наступаю тебе на ноги, я сбиваюсь… я выгляжу как… Она не может сказать «как калека». Слово застревает в горле. Джейс смотрит на неё. На её плечи — подняты к ушам. На сжатые кулаки. На слёзы, которые текут по левой щеке и застывают на правой. Он не говорит ничего. Вместо этого он делает шаг к ней. Медленный. Осторожный. Она не отступает. Замирает. Он подходит вплотную. Останавливается в полушаге. Не касается. — Посмотри на меня, — говорит он. Голос тихий, спокойный. Не командной — просящий. — Не хочу, — шепчет она. — Паудер. — Не смотри на меня. Я сейчас… я не… Она не знает, что «не». Не может говорить? Не может дышать? Не может быть той, кого он заслуживает? Он поднимает руку. Медленно. Очень медленно. Чтобы она успела отшатнуться, если захочет. Она не отшатывается. Его ладонь ложится ей на затылок. Легко — почти невесомо. Пальцы касаются волос — там, где они собраны в пучок. Не сжимает. Просто — держит. — Ты дрожишь, — говорит он. — Я всегда дрожу, — её голос срывается. — Знаю, — он гладит её волосы — большим пальцем, медленно, как гладят испуганного котёнка. — Но сейчас — не от холода. — От чего же? — От того, что тебе страшно. Не танцевать. А понравиться. Она замирает. — Ты выглядишь как девушка, которая учится танцевать, — говорит он. — И ничего страшного в этом нет. — Я наступила тебе на ноги четыре раза, — её голос уже не крик. Тихий. Усталый. — Я не считал. — Врёшь. — Вру, — он почти улыбается. — Но не жалею. Его рука всё ещё на её затылке. Тёплая. Тяжёлая. Она чувствует, как её плечи опускаются — не сразу, медленно, как будто тело оттаивает. — Дыши, — говорит он. — Я дышу. — Слишком часто. — Он снова гладит её волосы. — Выдохни. Не торопись. Она выдыхает. Длиннее, чем обычно. — Ещё. Выдыхает снова. — Хорошо, — говорит он. — Теперь вдох. Она вдыхает. Коротко, как умеет. — Медленнее. Не грубо. Спокойно. Она пробует снова. Вдох — длиннее. Выдох — длиннее. — Так лучше? — спрашивает он. — Не знаю, — шепчет она. — Я не… — Ты не знаешь, потому что думаешь, — перебивает он. — Перестань думать. Просто — дыши. Она дышит. Вдох. Пауза. Выдох. Её плечи опускаются. Кулаки разжимаются. — Я не могу танцевать, — повторяет она. Но голос уже не срывается. Просто — устало. — Ты уже танцуешь, — говорит он. — Ты просто остановилась. Это не одно и то же. Она смотрит на него. Левый глаз — мокрый, красный. Правый — влажный, неподвижный. — Я наступаю тебе на ноги. — И что? — Я сбиваюсь. — Я подожду. — Я… — Она замолкает. Сглатывает. — Я боюсь, что ты устанешь ждать. Он смотрит на неё долго. Потом его рука с её затылка сползает на щёку — на левую, живую, мокрую от слёз. Проводит большим пальцем по скуле, стирая слезу. — Я никуда не ушёл, — говорит он. — И не уйду. Она смотрит на него. Не отводит взгляд. — Ты такой… — она не находит слова. — Упрямый. — Я Талис, — он почти улыбается. — Мы не отступаем. — Это глупо. — Возможно. Она не знает, что сказать. Молчит. Стоит в трёх шагах от него, в зелёном бархате, с мокрым лицом и дрожащими руками. — Ты устала, — говорит он. Не спрашивает — утверждает. — Не от танца. От того, что боишься. Она молчит. — Я здесь, — говорит он. — Я держу. Ты не упадёшь. — Откуда ты знаешь? — шепчет она. — Потому что я смотрел. Ты не падаешь. Ты останавливаешься. Это разные вещи. Она смотрит на него. Долго. Потом протягивает руку. Не левую — правую. Дрожающую. — Веди, — шепчет она. — И не останавливайся. Пожалуйста. Если мы остановимся сейчас, я больше не начну. Он берёт её руку. Правую — дрожащую, сломанную, почти мёртвую. Сжимает — осторожно, но ощутимо. Другой рукой обхватывает её талию. — Не отпущу, — говорит он. Она не отвечает. Он ведёт. Она не смотрит под ноги. Смотрит на него. Слёзы текут. Она не вытирает. «Я хочу, чтобы это никогда не кончалось», — думает она. Не говорит вслух. Слишком страшно. Слишком правильно. Слишком похоже на правду, которую она семь лет прятала. Вместо этого она прижимается ближе. Позволяет себе быть слабой. Позволяет себе быть той, кто хочет, чтобы вечер длился вечность. Она кладёт голову ему на плечо. Не специально — просто шея устала держать её прямо, спина ноет, и плечо — тёплое, надёжное — оказывается там, где нужно. Она чувствует ткань сюртука под своей левой щекой. Чувствует запах — дерево, чернила. Он замирает. Не дышит. Потом, очень медленно, позволяет себе опустить плечо — на миллиметр, на два. Чтобы ей было удобнее. Чтобы она не чувствовала, как он напряжён. Её правая рука лежит на его плече. Та, что почти ничего не чувствует. Бархат сюртука под её пальцами — гладкий, холодный, чужой. Она не чувствует его тепла. Только давление. «Ты не чувствуешь его, — напоминает она себе. — Ты никогда не почувствуешь. Врачи сказали — нервы не восстановятся.» «Он целовал эту руку, — думает она. — Я ничего не почувствовала. Только давление. Только холод.» Она хочет отнять руку. Спрятать в складках платья. Но если она отнимет руку, ему придётся танцевать с ней одной левой. Она оставляет руку на его плече. «Прости, — мысленно говорит она ему. — Прости, что я такая.» Он не отстраняется. Не замирает. Просто продолжает вести — медленно, плавно. Она не видит его лица — только чувствует, как его плечи опускаются. Не резко — медленно. Спина, которая была прямой, расслабляется. Грудь, которая была развёрнута, становится мягче. Броня кончилась. Здесь, в этой зале, при ней — он может быть не наследником. Просто Джейсом. Который держит девушку в зелёном бархате и боится, что она упадёт. Где-то на периферии сознания она знает: это закончится. Свечи догорят. Он снова станет наследником, а она — калекой. Но сейчас — сейчас она здесь. В его руках. В зелёном бархате. При свечах. — Ты чего замолчала? — спрашивает он. — Думаю, — отвечает она. — О чём? — О том, что это счастье. И что оно не может длиться вечно. Он не говорит «может». Не врёт. Только прижимает её крепче. Она чувствует это — его расслабление. И прижимается ближе. Потому что если он снял броню — она может снять свою. Хотя бы на минуту. — Ты пахнешь, — говорит она в его плечо. — Чем? — Не знаю. Хорошо. Она чувствует, как левая щека розовеет — от того, что сказала это вслух. Не может это остановить. Не пытается. Она хочет сказать ему что-то ещё. Те слова, которые он сказал ей в закутке месяц назад. Которые она не повторила. Которые жгут горло. «Я тебя люблю». Она открывает рот. Закрывает. Левая щека розовеет — предательски, неконтролируемо. — Что ты хотела сказать? — спрашивает он. — Ничего, — врёт она. — Просто… спасибо. За всё. Он не верит. Она знает. Но он не давит. — Ты пьяна, — говорит он. — Я не пью. — Тогда устала. — Наверное. Они молчат. Не потому что нечего сказать — потому что слова не нужны. Она чувствует, как бьётся его сердце — чаще, чем обычно. — Ты знаешь, — шепчет она в его рубашку. — Что? — Что это. Между нами. Это называется «любовь». Я не говорила раньше. Боялась. Но сейчас… сейчас я хочу, чтобы ты знал. Он молчит. Потом его губы касаются её макушки — легко, почти невесомо. — Я знаю, — говорит он. — Я всегда знал. Она не поднимает головы. Не хочет. Здесь — тепло, темно, безопасно. Здесь она не видит свечей, не видит теней, не видит пустой залы. Видит только ткань его сюртука — тёмно-синюю, с золотыми нитями, которые блестят, когда она моргает. — Ты знаешь, что я сейчас чувствую? — шепчет она. — Что? — Что я — не калека, — говорит она. — Не урод. Не «заунская сирота». Просто — женщина. Которая танцует. С мужчиной. Который… Она не заканчивает. Слова застревают в горле. — Который что? — тихо спрашивает он. — Который смотрит на меня так, будто я не страшная. — Ты не страшная, — говорит он. — Я знаю, что ты так думаешь, — шепчет она. — Я не понимаю почему. Но я знаю. Она поднимает голову с его плеча. Его лицо — в сантиметре от её. Свечи освещают его снизу — тёплым, золотистым светом. Брови, скулы, губы. Красивые. — Ты… — шепчет она. — Что? — Ты очень красивый, — выдыхает она. — Я никогда тебе этого не говорила? Он молчит. Его глаза — влажные, блестящие. — Никогда, — отвечает он. — Жаль, — она касается пальцами его щеки — левой рукой, не дрожащей. — Я должна была. Давно. — Ты правда меня не боишься? — спрашивает она. — Нет. — Даже когда я без маски? — Особенно когда ты без маски. Она смотрит на него. Долго. — Ты идиот, — наконец говорит она. — Я знаю. Она снова кладёт голову ему на плечо. Закрывает левый глаз. Правый остаётся открытым — влажный, неподвижный, смотрит в пустоту. Но она не думает о нём. Думает о том, как пахнет его сюртук. О том, как его рука лежит на её талии. О том, как они двигаются — медленно, неуклюже, неправильно. О том, что это, наверное, самый лучший танец в её жизни. Потому что это — с ним. Они танцуют. Не под музыку. Под тишину. Под своё дыхание. Под стук её сердца, которое бьётся так, что отдаётся в правом виске, под шрамом. Но сейчас она не чувствует боли. Чувствует только его. Она чувствует, как ноги начинают подкашиваться. Правое колено ноет, левая дрожит. Ещё минута — и она упадёт. Но она не хочет останавливаться. Не хочет, чтобы этот танец заканчивался. Потому что если он закончится — всё закончится. Свечи догорят. Он снова станет наследником, а она — калекой. — Ещё немного, — шепчет она. — Пожалуйста. — Ты устала, — говорит он. — Я знаю. Но… ещё. Он ведёт дальше. Медленнее, чем раньше. Почти не двигаясь — просто покачиваясь в такт её дыханию. Она чувствует, как он подстраивается под неё — под её слабость, под её усталость, под её желание продлить этот вечер. — Спасибо, — шепчет она. Он не отвечает. Только прижимает её крепче. Слёзы текут по левой щеке. Тихие, горячие, без всхлипов. Она не вытирает. — Ты плачешь, — говорит он. — Это слёзы счастья, — шепчет она. — Я думала, у меня такого не бывает. — Бывает, — он касается губами её лба. Легко, почти невесомо. — Бывает. Она закрывает левый глаз. Правый остаётся открытым — влажный, неподвижный. Но это неважно. Она счастлива. А потом у неё подкашиваются ноги.