Разбитый Вальс

Джейс заходит после обеда. Не в сумерках, когда комнату заливает оранжевый свет и можно спрятаться. Днём. При ненавистном свете, который слишком четко обрисовывает шрам: бледный, глянцевый, без жизни. Он стоит за дверью уже три минуты. Не потому что медлит. Потому что проверяет себя. Дыхание — ровное. Он считает: вдох на четыре, выдох на четыре. Как учат на курсах офицеров перед боем. Но это не бой. Это хуже. В бою хотя бы известны правила. Пальцы сжаты в кулак. Он разжимает их. Медленно. По одному. Смотрит на ладони. Сухие. Он вспотел? Нет. Талисы не потеют. Поправляет воротник сюртука — и пальцы чуть заметно дрожат. Только когда он смотрит на них, дрожь прекращается. Но внутри, там, где никто не видит, что-то продолжает дрожать. «Ты подготовился», — говорит он себе. — «Свечи зажёг. Служебное крыло проверил. Малкольм на месте. Маршрут продуман. Ты сделал всё, что мог.» Но страх не уходит. Не за себя — за неё. «Что, если она откажется? Что, если испугается? Что, если я надавлю слишком сильно — или слишком слабо? Что, если мать узнает? Что, если...» Он обрывает этот голос. Командиры не перебирают «что если». Командиры действуют. Потому Джейс приводит себя в порядок. Поправляет воротник сюртука — золотая нить лежит ровно. Одёргивает манжеты. Проводит ладонью по волосам — зачёсаны назад, только одна прядь выбилась: единственная небрежность, которую он может себе позволить. Иначе парень будет выглядеть так, словно идёт на казнь. «Ты справишься», — убеждает себя Джейс. — «Ты держал речь перед Советом. Ты подписывал приказы, от которых зависят жизни. Это просто девушка. Твоя девушка. Которая ждёт за дверью.» Он делает последний вдох и открывает дверь. Причина его волнения сидит за столом. Спина прямая — как вбили за семь лет уроков мадам Воссье. Спина ноет. Тело забыло, как иначе. Но сегодня она правит чертежи левой рукой. Правая отдыхает на столе. Пальцы чуть подрагивают. Сегодня хороший день. Сегодня можно работать. Хороший, но длинный. Она работает с шести утра. Сначала системы охлаждения, потом стабилизаторы. Теперь — работа над четвертой версией защиты от перегрева. Голова гудит. Левая рука всё ещё держится, но правая давно не поднимается выше стола. Отдохнуть бы час. Поспать. Но что-то в девушке противится. На ней старая рубашка: мягкая, выцветшая, с потёртым воротником. Не та, что ей приносят горничные и стягивает грудь до удушья. И кардиган Джейса, разумеется. Бесформенный, старый, с распущенной петлёй на левом рукаве. В котором ей не так больно. Волосы собраны в небрежный пучок на затылке. Маски нет, ведь она дома, и нкто не должен был приходить и увидеть её. Сегодня можно позволить себе дышать. Она смотрит на своё отражение. Левый глаз — живой, настороженный. Правый — приоткрытая влажная щёлка, смотрит куда-то в сторону, не в фокусе. В памяти уже пропал момент, когда это началось. Может быть, сразу после взрыва. Может быть, позже, когда рубцовая ткань стянула мышцы и веко перестало закрываться, отчего мир справа стал постепенно терять резкость. «Заун всегда справа», — мысль приходит сама: холодная, как сквозняк из коридора. Думать об этом не хочется. Не сейчас. Сегодня — хороший день. Сегодня нет смысла прятаться. Паудер отводит взгляд от зеркала. Поправляет воротник рубашки: два коротких движения левой рукой. Жест, который стал привычкой, который означает: «Я справлюсь. Я всегда справляюсь». Дверь открывается. Медленно, почти беззвучно. Но она слышит его шаги ещё за секунду до того, как ручка поворачивается. Узнаёт их из тысячи: тяжёлые, но тихие, с паузой перед каждым шагом, как будто он проверяет, не провалится ли пол. Девушка научилась узнавать его шаги семь лет назад. Сначала — чтобы не вздрагивать, когда он входит. Потом — чтобы знать, когда он уходит. А дальше — просто потому что они стали единственным звуком, который она ждала. «Не вздрагивай», — мысли звучат, словно приказ. — «Ты не в госпитале. Ты дома. Ты не ждёшь, что кто-то придёт и заберёт тебя. Это просто Джейс.» Несмотря на это, она всё равно вздрагивает и замирает. Карандаш в левой руке застывает. Правая рука — та, что лежала на столе — дёргается. Не сильно: один короткий, судорожный рывок, от которого пальцы сжимаются в кулак и сразу разжимаются. «Кто-то пришёл.», — проносится в голове. — «За мной. Сейчас...» Она дома. Но тело реагирует раньше, чем мозг. Семь лет назад она замирала так же при каждом скрипе двери. Никто никогда не приходил, чтобы забрать её. Но страх остался. «Дура», — ругает себя Паудер. — «Это всего лишь Джейс. Всего лишь...» Она сглатывает. Левая рука медленно опускает карандаш на стол. Правая, дрожащая, прячется под стол, на колено, туда, где никто не увидит. Паудер не успевает надеть маску, поправить волосы, не успевает стать лицеприятной. Она просто сидит за столом, в рубашке кардигане, с открытой правой стороной лица, с карандашом в левой руке и чертежом, который правила. И застывает. Правая рука спрятанная под столом, начинает дрожать сильнее. Девушка зажимает её левой — незаметно, надеясь, что Джейс не увидит. Но он всегда видит. «Дура», — думает она. — «Ты даже не можешь спрятать дрожь. Ты даже не можешь...» Паудер зажимает правую руку левой сильнее. Дрожь не унимается. Она чувствует, как левая щека начинает розоветь. Не от смущения, от злости. На себя. На своё тело, которое предаёт её в самый неподходящий момент. «Ему всё равно», — напоминает себе девушка. — «Он видел это тысячу раз. Он не отвернётся.» Левая щека розовеет сильнее. Потому что она знает: ему не всё равно. Ему больно на это смотреть. Он просто не показывает. Паудер убирает руки из-под стола. Кладёт их на колени. Правая сверху, левая снизу, чтобы Джейс не видел, как сильно она дрожит. Или чтобы видел. Она уже не знает, что хуже. Девушка не ждала его. Потому что у парня есть расписание — Совет, заводы, отчёты, мать, которая ждёт к ужину, чтобы обсудить бюджет, старейшины, требующие цифр, советники, плетущие интриги в кулуарах. И она знает график Джейса лучше, чем свой собственный: в четыре — заседание, в шесть — доклад, в восемь — ужин в главном зале, в половине десятого — проверка дверей в восточном крыле, где эта проклятая половица всё ещё скрипит. Он каждый раз ругается, но не чинит. Потому что заметить скрип — значит признать, что ты замечаешь мелочи. А наследник Талисов должен замечать угрозы. — Джейс? — её голос, с хрипотцой, которая всегда появляется, когда она говорит слишком быстро или слишком громко, — Ты рано. Что-то случилось? Она замирает, смотрит на него, и внутри что-то сжимается. Не сердце, нет, сердце бьётся как бешеное, отдаваясь в правом виске, под шрамом, где кожа не чувствует ничего, кроме боли от ударов пульса. Что-то другое. Та часть её, которая семь лет учила себя не надеяться, что кто-то придёт не с плохими новостями, а просто так. Потому что просто так никто не приходит. В этом доме всегда есть причина. Он стоит в дверях, засунув руки в карманы брюк. Пальцы сжаты в кулаки — там, внутри, где никто не видит. Он чувствует, как ногти впиваются в ладони. Не больно — просто напоминание: он волнуется. Как мальчишка перед первым свиданием. Смешно. Ему двадцать четыре, он выступал перед Советом, он держал в руках чертежи, от которых зависит судьба города. А тут — одна девушка в старой рубашке. И он трясётся. Талисы не трясутся. Но внутри, там, где никто не видит, — что-то дрожит. Как её правая рука, когда она устаёт. Как её голос, когда она говорит о том, что боится. «Я нервничаю, но не хочу показывать». Пальцы внутри карманов сжаты в кулаки — она знает, потому что видит, как ткань натягивается у бедер. Плечи развёрнуты — слишком прямо, даже для него. Подбородок приподнят. В Совете это уверенность. Здесь — наоборот. Что он боится. Не её — за неё. Или за себя. Или за то, что сейчас скажет. На нём не та домашняя рубашка, к которой она привыкла. Не та, в которой он сидит на полу её закутка и молчит, потому что слова кончились. Тёмно-синий сюртук. Застёгнут на все пуговицы. Она видит это и понимает: он готовится не к Совету. К чему-то другому. Только ботинки остались прежними. И прядь на лбу — та же, что всегда. Она хочет убрать её рукой, но не решается. Паудер смотрит на него. Левый глаз расширяется. Она смотрит на него и не может отвести взгляд. Такой красивый. Такой — не для неё. Обычно он приходит в домашней рубашке, уставший, с тенью под глазами. А сейчас... сейчас он похож на портрет из старой пилтоверской галереи. Наследник. Будущее Талисов. Человек, который мог бы быть с кем угодно. А он — здесь. С ней. — Ты… — она замолкает, сглатывает, потому что во рту пересохло, а лёгкие вдруг забыли, как работает вдох. — Ты нарядился. Это не вопрос. Голос тихий, почти шёпот. В нём удивление. И что-то тёплое, чему она не даёт имени. Приятное отнимают. Она знает. — Зачем? — Её левый глаз щурится, как будто она пытается найти деталь почему наследник Талисов стоит в дверях её комнаты в парадном сюртуке среди бела дня, когда слуги ещё не разошлись по своим углам, а мать, наверное, уже ищет его глазами по всему особняку. Он не отвечает сразу. Смотрит на неё. На её одежду На шрам. На правый глаз — приоткрытую влажную щёлку, смотрящую куда-то в сторону. Она ждёт. Каждый удар сердца отдаётся в правом виске, в шраме, в том месте, где кожа натянута слишком сильно, и пульс кажется ударом молота. — Ничего не случилось, — говорит он наконец, и в его голосе появляется та лёгкая, почти мальчишеская нотка, которую она слышит только при ней, когда снимает корону наследника и становится просто Джейсом. Тем, у кого под глазами тени. Тем, кто боится, что его чувства заставят её чувствовать себя обязанной. — У меня для тебя кое-что есть. Она молчит. Левая рука замирает на чертеже — карандаш застыл в миллиметре от линии, которую она правила, и теперь на кальке останется крошечная точка, напоминание о том, что он вошёл и всё сломал. Не специально. Просто — вошёл. — Что? — Она откладывает карандаш. Осторожно, как будто он может взорваться. Поворачивается к нему всем телом — медленно, чтобы спина от трёх часов работы не заболела. Правая нога затекла — покалывание, но она не шевелится, потому что если она это сдеалет, колено прострелит острой болью, она поморщится, а ей не хочется, чтобы он это видел. — Сюрприз, — он почти улыбается. По-настоящему. Тёпло. Немного неуверено. — Надень что-нибудь… официальное. Тёплое, но официальное. Она долго смотрит на него. Левый глаз — недоверчивый, настороженный. Правая рука, лежащая на столе, продолжает дрожать — мелко, навязчиво, и она не может это остановить, как не может заставить правый глаз закрыться или правую половину лица улыбнуться. Переводит взгляд на его сюртук. На его общий вид. — И поэтому ты вырядился? — В её голосе проскальзывает растерянность.— Ты надел сюртук, Джейс. Твой парадный сюртук. Тот самый, в котором ты ходишь в Совет. Ей страшно. Не потому что он выглядит угрожающе. А потому что он выглядит так, будто этот вечер — самое важное, что у него было за последнее время. Для неё. — Куда мы идём? — спрашивает она, и голос дрожит. Она не может это контролировать. — Увидишь, — он протягивает руку к двери. — Доверься мне. Она хочет сказать «я боюсь». Не говорит. Кивает. Он кивает. Не оправдывается. Не говорит «мать заставила» или «так надо». Просто стоит и ждёт. — Сегодня особенный вечер, — говорит он, и его голос становится мягче — так мягко когда он позволет снять свою броню ради неё. — Я хочу, чтобы ты чувствовала себя леди. Слова висят в воздухе — тяжёлые, опасные, неправильные. «Леди». Она — леди. Заунская сирота с обожжённым лицом, с дрожащей правой рукой, с лёгкими, которые отказывают при стрессе, с правым глазом, который не закрывается даже во сне. Она — леди. Она хочет рассмеяться, но вместо этого просто смотрит на него. Левым глазом. — Я не леди, — отрезает она. Голос резче, чем она хотела. Жёстче. В нём проскальзывает что-то заунское — твёрдое «р», рубленый слог, то, от чего мадам Воссье отучала её семь лет. Она замечает это, краснеет левой щекой. — Сегодня — будешь, — говорит он, и в его голосе нет сомнений. Ни тени. Как будто это не предположение, а факт. Как будто он может сделать её леди силой своего желания. Она хочет возразить. Открывает рот, чтобы сказать что-то колкое, защитное, что-то что вернёт их на безопасную почву шкатулок и чертежей, где она знает правила. Но слова застревают в горле. Она закрывает рот. — Куда мы идём? — спрашивает она, сдаваясь. Не потому что хочет сдаться. Потому что он не отступит. Будет стоять в дверях — в дурацком сюртуке, с дурацкой улыбкой. Ждать. А она не умеет отказывать. Никогда. — Увидишь, — он протягивает руку к двери, как будто уже знает, что она согласится. Как будто ответ предрешён. — Доверься мне. Она молчит. Смотрит на его руку. На пальцы — крупные, с мозолями от молота, которые он не скрывает. Такими руками держат оружие. Такими руками — её. Осторожно, как будто она стеклянная. — В последний раз, когда ты говорил «доверься мне», я чуть не утонула в фонтане. — Ты не утонула, — его улыбка становится шире — всего на долю дюйма, но она видит. Она всегда видит. — Я тебя вытащил. — Ты меня толкнул! — Случайно. Она смотрит на него — не зло, скорее с усталым весельем Левая половина губ дёргается, почти улыбается. Правая остаётся застывшей в своей неподвижной полуухмылке, и этот контраст — живое и мёртвое на одном лице — делает её одновременно уязвимой и чужой. — Ладно, — сдаётся она, и в этом «ладно» — усталость, и нежность, и что-то ещё, чему она боится дать имя. — Но если я опять промокну, ты будешь объяснять горничным, почему моё единственное приличное платье пахнет тиной. Он кивает. Уходит — ждать в коридоре. Он знает, она не любит, когда смотрят, как она переодевается. Когда видят её без защиты. Когда могут застать врасплох, в тот момент, когда она снимает старую рубашку и остаётся в одном белье — с картой того рокового штурма, которую не могут стереть ни время, ни лучшие врачи Пилтовера. Дверь закрывается. Тишина. Паудер остаётся одна. «Свидание», — думает она. Слово пугает. Она никогда не была на свиданиях. С ним — тем более. Они просто... были рядом. А теперь он надел парадный сюртук и ей кажется, что сердце сейчас выпрыгнет из груди. Ей нравится это слово. «Свидание». Как у нормальных людей. Как будто она — не актив, не инженер, не «заунская сирота». А просто девушка, которую пригласили на свидание. Она улыбается и идёт к шкафу.