Разбитый Вальс

Паудер стоит перед открытым шкафом. Свет падает на вешалки жёлтыми прямоугольниками, высвечивая пылинки — они кружатся в воздухе, живые, ничьи. Она смотрит на них краем левого глаза. Не прогоняет. Уже несколько минут. Или больше. Она потеряла счёт, как только Джейс закрыл дверь. «Официальное. Тёплое. Красивое.» Три слова. Он сказал их так просто, как будто это не проблема — быть красивой. Как будто красивое не значит больно, натирает шею до крови, давит на рёбра, заставляет её задыхаться в воротнике, который сжимается, когда она волнуется, а она волнуется всегда, когда выходит из комнаты. Она смотрит на вешалки. Ряды ткани, цвета, фасоны. Всё, что Талисы купили для неё за семь лет. Платья, которые она не выбирала. Юбки, которые не просила. Камзолы, которые висят нетронутыми. Только его кардиган — старый, потёртый, с распущенной петлёй. Левая рука замирает на ручке ящика. В нём она — собой. В нём ей ничего не больно. «Надень его, — шепчет голос внутри. — Он не ждёт от тебя красоты. Он ждёт тебя.» Она не открывает ящик. «Сегодня, — отвечает она голосу. — Сегодня я хочу быть красивой. Хотя бы для него. Хотя бы один раз.» Пальцы сжимаются и разжимаются. Она убирает руку от ящика. Поворачивается к зелёному платью. Она проводит пальцами по ткани — левой рукой, потому что правая всё ещё дрожит. Бархат. Шёлк. Хлопок. Шерсть. Всё мягкое. Всё дорогое. Всё чужое. Горничные приносят новые вещи раз в месяц. Раскладывают на кровати, расправляют складки, поправляют воротники, и говорят: «Мисс, это от леди Талис». Не «для вас». Не «вам». «От леди Талис». Как будто платья — это послания, что говорят: «Не забывай, кому ты обязана. Не забывай, кто платит за твою жизнь. Не забывай, что ты — актив». Паудер никогда не забывает. Она перебирает вешалки — медленно, методично, как механизм шкатулки. Сначала серое — отбрасывает. Серое. Из простой, плотной ткани — без блеска, без вышивки, без намёка на праздник. В нём она — как тень. Как горничная, которую не замечают. Она носила его в первые годы — когда боялась быть замеченной. Когда хотела раствориться в стенах этого дома, чтобы никто не смотрел, не спрашивал, не жалел. — Ты слишком долго была невидимкой, — шепчет она себе. — Сегодня — не надо. Потом бордовое. Тяжёлый бархат, глубокий цвет — почти винный. Высокий воротник, кружево у запястий. В нём она — как дорогой экспонат в музее. Красивая, но чужая. Она надевала его дважды — на приёмы в Высшем совете. Там, где нужно было стоять у стены и улыбаться левой половиной рта, пока правая застывает в неподвижной полуухмылке, а гости шептались: «Смотрите, как они спасли заунскую сироту. Как трогательно». — Сегодня я не хочу быть экспонатом, — шепчет она. — Сегодня я хочу быть собой. Остаётся последнее. Она вспомнила ту ночь. Как лежала в темноте и мечтала о зале, которой не существует. О свечах, которые никто не зажигал. О танце, которого не будет. «Хотя бы один раз», — шепнула она тогда. Сегодня — этот раз. Она не будет прятаться. Не будет выбирать серое, чтобы стать тенью. Не будет бордовым экспонатом в музее. Сегодня она хочет быть леди. Даже если только на один вечер. Даже если платье будет натирать шею. Даже если он увидит её без маски. Её рука тянется к зелёному. Зелёное. Тёмно-зелёный бархат, почти чёрный в полумраке комнаты. Прямое, угловатое, строгое — без лишних деталей. В нём она — как статуя. Как та, кто знает себе цену. Она надела его только один раз. На маленький ужин в восточном крыле — для них двоих. Джейс тогда смотрел на неё так, будто она — единственный цвет в этой комнате. — Я хочу, чтобы он снова так посмотрел, — шепчет она. — Хотя бы сегодня. Хотя бы один раз. Паудер смотрит на него и чувствует, как левая щека начинает розоветь — не от смущения, а от того, что она уже знает, что выберет его. Потому что оно самое красивое. Потому что Джейс надел свой парадный сюртук, и если она придёт в сером или бордовом, он не скажет ни слова, но она увидит, как его плечи опустятся на долю секунды. Не сегодня. Не когда он смотрит на неё так — с надеждой, которой она не заслуживает. Утром она выпила таблетку от тремора и обезболивающее. Первая заставляет её моргать чаще — веки тяжелеют, но голова становится ясной. Вторая делает всё чуть ватным — звуки приглушёнными, движения мягкими. Вместе они работают ровно на грани: не спишь, но и не до конца здесь. Этого достаточно. Она привыкла. Она снимает платье с вешалки. Она помнит, как надевала его в прошлый раз — на тот маленький ужин в восточном крыле. Джейс смотрел на неё так, будто она — единственный цвет в этой комнате. Она запомнила этот взгляд. Тёплый. Грустный. «Почему ты не моя?» Ткань тяжёлая, бархат скользит по пальцам, холодный, гладкий, почти живой. Она держит его перед собой, смотрит в зеркало — и видит женщину в старой рубашке, с растрёпанным пучком, открывающим правую сторону лица. Левый глаз смотрит на своё отражение и не узнаёт себя. «Ты будешь в нём красивой», — думает она. «Ты будешь в нём страдать. Но ты будешь красивой. И это единственное, что имеет значение». Она кладёт платье на кровать. Плавно расправляет складки. Поправляет воротник, который скоро вопьётся в её кожу, которая не чувствует прикосновений, но чувствует боль. Она знает это — будет краснеть, болеть, гореть. Она всё равно наденет его. Она снимает старую рубашку. Медленно. Осторожно. Правая рука не слушается, и пуговицы на рубашке выскальзывают из пальцев, и ей приходится начинать заново. Левая помогает. Левая всегда помогает. Она остаётся в белье. Тонком, кружевном, почти прозрачном — тоже подарок леди Талис. «Чтобы ты чувствовала себя женственной», — сказала тогда горничная, развешивая его на спинке стула. Паудер не чувствует себя женственной. Она чувствует себя экспонатом, которого наряжают для выставки. Но бельё мягкое, оно не натирает шрамы, и она носит его, потому что у неё нет другого. Она смотрит на себя в зеркало. Шея — в старых ожогах. Рука — в точечных шрамах. Она привыкла к ним. Но лицо… Правая половина — плотная, глянцевая, мёртвая ткань. Без пор. Без морщин. Без жизни. Левая — живёт. Краснеет, бледнеет, улыбается. Они не похожи. Никогда не будут. Она отводит взгляд. «Не сейчас, — думает она. — Сначала платье. Потом маска. Потом ты сможешь плакать. Потом». Она надевает платье. Сначала — левая рука в рукав. Потом правая — медленно, пальцы цепляются за подкладку. Она сжимает кулак, разжимает — проверяет, не затекла. Затекла. Привычно. Бархат ложится на плечи — и тяжесть становится другой. Не физической. Как будто платье не надевается — оно надевает её. Бархат касается шрамов на правой руке — гладкий, холодный, чужой. Под ним начинается зуд. Терпимый. Корсет давит на рёбра — там, где кости собирали по частям. Она делает вдох. Короткий. Корсет не пускает глубже. «Терпи, — говорит она себе. — Ты умеешь терпеть.» Платье — тёмно-зелёный бархат, почти чёрный в полумраке. Прямое, угловатое, без талии. Рукава прямые, без манжет — заканчиваются чуть выше запястья. Юбка до колена. Она делает шаг — ткань не путается, трость не цепляется. Всё рассчитано. Даже это. Воротник высокий, глухой — до середины шеи, туда, где рубцы. Когда застёгнут — не видно ни кусочка кожи. Только бархат. Холодный. Чужой. Тяжёлый. Она закрывает глаза. Представляет. Свечи, зала, его руки на её талии. Сердце бьётся быстрее. Она не умеет танцевать. Но сегодня она попробует. — Глупо, — шепчет она себе. — Я даже танцевать не умею. Но продолжает мечтать. Паудер проводит ладонью по ткани. Платье держит форму — не мнётся, не пружинит. Как корпус шкатулки. Жёсткое. Чужое. «Ты — инструмент», — думает она. «И футляр тебе идёт». Она одёргивает рукава — ткань доходит до костяшек, оставляя кисти открытыми. Без перчаток. Она не надевала их никогда. Пальцы должны быть свободны — для чертежей. Или для его руки. Воротник ещё не застёгнут. Ткань касается шеи, там, где рубцы. Гладкая. Холодная. Она тянется к пуговицам на спине. Не достаёт. Правая рука дрожит, левая не может дотянуться до верхней пуговицы. Плечо выворачивается под неправильным углом, спина простреливает короткой, острой болью. Она шипит сквозь зубы, пробует ещё раз. Не получается. Она сдаётся. Она тянется к пуговицам на спине. Левая рука не достаёт до верхней — плечо выворачивается, спина простреливает болью. Она шипит сквозь зубы, пробует ещё раз. Не получается. Она сдаётся — не потому что не может, а потому что если продолжит, то порвёт ткань или разревётся. А она не хочет плакать. Не сейчас.. «Элинор, — вспоминает она. — Надо позвать Элинор.» Элинор — её камеристка. Женщина лет пятидесяти с суровым лицом и мягкими руками. Паудер не знает её истории — только то, что она пришла в дом Талисов много лет назад. Она никогда не смотрит на шрамы дольше, чем нужно. Не комментирует, когда Паудер просит затянуть корсет слабее. Паудер зовёт. Элинор заходит через минуту — быстро, бесшумно. Окидывает взглядом разбросанные платья, Паудер в белье, зелёный бархат на кровати. Не спрашивает, не говорит лишнего. Подходит, берёт платье, помогает надеть. Пальцы холодные, профессиональные — застёгивают пуговицы. Паудер стоит смирно, не дышит. — Мисс, — тихо говорит Элинор. — Вы сегодня… красивая. Паудер замирает. Элинор никогда не говорит комплиментов. Никогда. — Спасибо, — шепчет Паудер. Элинор не отвечает. Поправляет воротник, одёргивает юбку. И уже у выхода, не оборачиваясь, добавляет: — Удачи вам сегодня, мисс. Дверь закрывается. Паудер смотрит на себя в зеркало. Элинор никогда не желала ей удачи. Она не знает, что это значит. Но внутри становится чуть теплее. Она заставляет себя смотреть. Не отворачиваться. Левый глаз — живой, испуганный. Правый — влажная щёлка, смотрит в пустоту. Шрам бледный, глянцевый, без единой морщины. Правый уголок губ застыл в полуухмылке — чужой, неправильной. «Красивая, — думает она. — Он сказал, что я красивая. Может быть, он и прав. Но не эта половина. Другая. Та, которую он целовал.» Она трогает правую щёку. Пальцы не чувствуют — кожа там мёртвая. Она нажимает сильнее — ничего. Только боль где-то глубже, под рубцом. «Он смотрел на тебя здесь, — напоминает она себе. — Он не отвернулся. Он не побрезговал. Значит, это не страшно. Значит, это...» Она не заканчивает мысль. Не может. Отводит взгляд. Тёмно-зелёный бархат падает до пола, скрывая трость у кровати — механизированную, с гироскопами внутри, которые она сама встроила. Без неё она сегодня не может: колено ноет после вчерашнего падения. Джейс тогда подхватил её, не дал удариться головой о стеллаж. Она распускает волосы. Длинная синяя прядь падает на плечи, на лицо. Левая рука поднимается к виску, захватывает прядь, тянет вниз — закрывая щёку, закрывая шрам, закрывая правый глаз. Прядь ложится ровно. Ничего не видно. Маска. Белая кость на тонком ремешке. Она держит её в руках. Лёгкая. Холодная. Знакомая до боли. «Надень, — шепчет голос в голове. — Ты без неё страшная. Он отведёт взгляд. Ты не выдержишь». «Не надо, — шепчет другой голос. — Он уже видел. Он не отвёл. Может быть, сегодня можно без неё?» Она смотрит на маску. Внутренняя сторона — бурые пятна. Её кровь. Её боль. Её защита. Она берёт её с комода — медленно, как будто прощается. Кладёт на лицо. Кость холодная — даже в тёплой комнате. Она чувствует этот холод правой щекой, там, где шрам. Там, где кожа не чувствует почти ничего — холод она чувствует всегда. Она знает этот вес. Семь лет. Каждый день. Кроме тех, когда она не могла заставить себя. «Ты похожа на леди», — думает она. «На леди, которую нарядили, как куклу. На леди, которая боится, что платье порвётся, если она сделает лишний шаг. На леди, чья красота — это боль, которую никто не видит». Леди в зелёном бархате. Красивая? Наверное. Для кого-то. Для него? — А вдруг нет? — шепчет она. — Вдруг он смотрит и видит не платье? Не маску? А шрам? Правый глаз, который не закрывается? Руку, которая дрожит? Она хочет снять платье. Прямо сейчас. Надеть кардиган. Сделать вид, что ничего не было. Но она не снимает. Поправляет воротник — высокий, колючий. Закрывает шрамы. Делает её красивой. Или хотя бы не страшной. Джейс обещал держать её за руку. Что она не упадёт. Сейчас она красивая. «Почти красивая», — поправляет она себя. «Никогда не будет красивая". Только "почти". Только с маской. Только в полумраке». Она поворачивается к двери. Левая рука сжимает трость. Правая — дрожит. — Ты готова? — спрашивает она своё отражение. Леди в зелёном бархате не отвечает. Только смотрит — левым глазом, живым, блестящим. Правой щеки не видно — маска и прядь. — Я готова, — отвечает она себе. — Я готова быть красивой. Хотя бы сегодня. Хотя бы для него. Леди в зелёном бархате не дрожат. Паудер смотрит в зеркало. Левая рука держится за комод — колено подкашивается. Правая прячется в складках юбки. Дрожит. — Сегодня ты — леди, — шепчет она себе. — Сегодня ты не калека. Ты — та, на кого он смотрит. Зеркало не спорит. Оно просто отражает женщину в тёмно-зелёном бархате — с маской на лице, с асимметричной прядью, с левым глазом, который блестит от слёз, которые она не позволяет себе выпустить. Ей нравится то, что она видит. Это пугает её больше всего. — Достаточно, — шепчет она зеркалу. — Достаточно на сегодня. Зеркало не отвечает. Она почти верит ему. Почти. Слёзы подступают к левому глазу — она не даёт им упасть, маска промокнет. Поворачивается к трости — и замечает самоцвет. Она знает, что не должна его брать. Сама ведёт учёт кристаллов. Каждый на счету. «Тогда ты скажешь, что он утилизирован, — шепчет она себе. — Что он был нестабилен. Что ты...» Она не должна брать самоцвет. Знает. Но всё равно кладёт в карман. Ткань платья скрывает его. Тёплый. Гладкий. Живой. Ложь во благо — она ненавидит её. Но берёт. «На удачу, — думает она. — Потому что если сегодня не повезёт, то когда же?» Он лежит на тумбочке, прикрытый платком. Край выглядывает — голубоватое мерцание в полумраке. Паудер замирает. Смотрит на самоцвет. Потом на дверь. Потом снова на самоцвет. «Взять с собой?» Глупо. Она идёт танцевать, а не работать. Самоцвет будет мешать. Но он маленький, гладкий — ей нравится вертеть его в пальцах, когда она думает. А сегодня она будет думать. Она протягивает руку. Правая дрожит — пальцы не слушаются. Левая берёт сама. Гладкий. Тёплый. Живой. Она нашла его в лаборатории пару дней назад. Не должна была брать. Но он был такой тёплый. — Ты пойдёшь со мной, — шепчет она камню. — Будешь напоминать, кто я на самом деле. Не леди в зелёном бархате. А Паудер из Зауна. Которая умеет чинить то, что сломано. Самоцвет прячется в кармане на поясе. Тёплый, скрытый складками. Не виден, не оттягивает ткань — только пульсирует у бедра. «На удачу», — шепчет она. Зеркало отражает женщину в зелёном бархате. С маской. С тростью. С тайной. Красивую, страшную, жалкую, смелую — всё сразу. Она поправляет прядь и идёт к двери. Медленно, но ровно. Как учили семь лет. Останавливается перед дверью. Дрожит. Задыхается. Воротник колет шею. «Ты — леди», — говорит она себе. — «Ты — та, на кого он смотрит. Не подведи его. Не подведи себя». Она выдыхает — коротко, экономно, как учили врачи. И открывает дверь. — А вдруг он разочаруется? — шепчет она своему отражению. — Вдруг он ждал чего-то другого? Более красивой? Более... нормальной? Зеркало не отвечает. Она сама себе отвечает: — Тогда ты сделаешь так, чтобы не разочаровался. Она поправляет воротник. Затягивает ремешок маски. И идёт к двери. Она открывает дверь. Джейс ждёт. Прислонившись к стене. Засунув руки в карманы. Пальцы сжаты в кулаки — он разжимает их, когда слышит её шаги за дверью. «Всё готово, — прокручивает он в голове в сотый раз. — Свечи зажжены. Пианино открыто. Путь свободен. Малкольм на месте. Я ничего не забыл.» Он забыл. За секунду до того, как она открывает дверь, он понимает — цветы. Планировал принести. Думал спросить у садовника. Потом забыл. Записал на манжете — но манжету сменил. Идиот. Он сжимает кулак в кармане — ногти впиваются в ладонь. «Ты готовился неделю. Всё проверил. Кроме цветов. Она выйдет — у тебя пустые руки.» Она уже поворачивает ручку. Он выдыхает. Вынимает руки из карманов. Кладёт вдоль тела — как на смотре. Спина прямая, плечи развёрнуты. «Цветы завтра. Если сегодня всё пройдёт... если она не... если она скажет "да"... завтра я принесу целую оранжерею. А сейчас — просто не облажайся.»