Разбитый Вальс

Танец заканчивается, потому что у неё подкашиваются ноги. Не вдруг — она чувствовала это последние минуты. Сначала правое колено начало ныть — тупая, привычная боль, с которой она научилась не считаться, но которая всегда возвращается, когда она слишком долго стоит без опоры. Потом левая нога — та, что держит вес, потому что правая не может, — задрожала. Мелко, навязчиво, как её правая рука, когда она устаёт. Потом спина — та самая, которую мадам Воссье выпрямила, вбила, заставила забыть, как это — горбиться, — прострелила короткой, острой болью от поясницы до лопаток. Она не сказала ни слова. Потому что если бы она сказала — он бы остановился. А она не хотела останавливаться. Она хотела танцевать. Ещё минуту. Ещё пять секунд. Ещё один шаг. Но ноги не слушаются. Она чувствует, как правое колено подгибается — не резко, а медленно, как будто тело даёт ей время подготовиться. Как будто говорит: «Я падаю. Ты готова?» Она не готова. Никогда не готова. Она не успевает испугаться. Потому что он подхватывает её. Не дёргает — плавно, как будто знал, что это случится. Как будто ждал. Его левая рука — та, что лежала на её талии, — сжимается сильнее, прижимая её к себе. Правая — та, что держала её пальцы, — отпускает их и обхватывает её за плечи, поддерживая, не давая упасть. Она оказывается прижатой к его груди. Щекой — к ткани сюртука. Лбом — к его ключице. Носом — к белой рубашке, накрахмаленной, безупречной, которая пахнет деревом и чернилами. Она не падает. Он держит. — Я не хочу, чтобы это кончалось, — шепчет она. — Я знаю. — Сегодня… сегодня я была красивой. Хотя бы для тебя. — Ты всегда красивая, — говорит он. — Не ври. — Не вру. Просто сегодня — ты это увидела. Она поднимает голову. Смотрит на него — левым глазом, мокрым, красным. Правый смотрит в сторону. — Ты поэтому снял маску? — спрашивает он. — Да, — шепчет она. — Поэтому. — Я не упала, — шепчет она в его рубашку. Голос глухой, сдавленный, почти неслышный. Она не уверена, что он расслышал — но его руки не разжимаются, и это ответ. — Я держал, — отвечает он. — Ты обещал. — Я сдержал обещание. Она не поднимает головы. Не может. Шея устала, спина болит, колено ноет. И здесь — тепло. Темно. Безопасно. Здесь, прижавшись к его груди, слушая, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, не так, как её, которое колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, — она может закрыть левый глаз и забыть, где они. Забыть, что она — калека. Забыть, что она — «актив». Забыть, что за стенами этого зала — Совет, мать, война, кристаллы, голоса, которые ждут своего часа. Здесь только он. И она. И тишина. Его руки всё ещё держат её. Левая — на талии, правая — на плечах. Не сжимают — просто лежат. Готовые поддержать, если она покачнётся. Готовые отпустить, если она попросит. Она не просит. Она стоит, прижавшись к нему, и дышит. Часто, поверхностно — как умеет, как учили врачи, как научило тело, которое семь лет назад забыло, что такое глубокий вдох. Но сейчас — сейчас дышится легче. Не потому что лёгкие вдруг выздоровели. Потому что он дышит рядом. Потому что она чувствует, как поднимается и опускается его грудная клетка — ровно, спокойно, и пытается подстроиться. Вдох — его. Выдох — её. Вдох — выдох. Они дышат в унисон. Почти. И тогда она делает то, чего не делала никогда. Не планировала. Не репетировала перед зеркалом. Не просчитывала, как инженер, последствия. Её левая рука — та, что висела вдоль тела, — поднимается и обхватывает его за спину. Сначала неуверенно, пальцы скользят по ткани сюртука, цепляются за складку, замирают. Потом — сильнее. Прижимается щекой к его груди — туда, где сердце. Слышит, как оно бьётся — ровно, спокойно. Правая рука — дрожащая, сломанная — следует за левой. Пальцы вцепляются в ткань сюртука на его пояснице. Она знает — это мгновение не удержать. Завтра горничные вычистят ворсинки, выведут пятна, отгладит складки. И он снова будет висеть в шкафу. И не будет пахнуть ею. Никогда больше. «Почему я думаю о завтра?» — она злится на себя. Потому что завтра — это боль. А сегодня — сегодня ещё есть сейчас. Она вцепляется в ткань сильнее. Как будто может остановить время. Она прижимается к нему всем телом. Не стесняясь. Не думая. Просто — потому что если не прижаться сейчас, она развалится на куски. Правая нога снова начинает ныть. Тихая, пульсирующая боль. Она пытается её игнорировать — не получается. Тело не слушается. Никогда не слушается. «Ну почему именно сейчас?» — злость поднимается где-то под рёбрами. — «Почему ты не можешь дать мне минуту? Одну минуту — не болеть, не напоминать, не предавать?» Она не говорит этого вслух. Только сжимает пальцы на его пояснице сильнее. Чтобы он не чувствовал, как она дрожит. Чтобы он не знал, как сильно она ненавидит своё тело. Он замирает. На секунду. На две. Она чувствует, как его мышцы напрягаются под её руками — сначала на спине, потом на плечах. Его дыхание останавливается на полвдохе. «Передумал, — панически думает она. — Испугался. Сейчас отстранится, скажет «не надо», скажет «ты не должна», скажет «это слишком». Я переступила. Я не имела права. Я…» Но он не отстраняется. Его дыхание возвращается. Тёплое. Ровное. Она выдыхает. И понимает, что не дышала всё это время. «Я не хочу, чтобы это кончалось» — думает она. И не говорит. Потому что если сказать — придётся признать, что это кончится. Его руки — левая на её талии, правая на плече, — медленно, очень медленно, смыкаются у неё за спиной. Обхватывают. Прижимают ближе. Так, что между ними почти нет воздуха. Только ткань. Только тепло. Только сердце, которое теперь бьётся в унисон — почти, не совсем. «Почти» — это сантиметр. Всегда сантиметр. Даже когда он прижимает её к себе. Даже когда её сюртук трётся о его сюртук. Она закрывает левый глаз. Правый остаётся открытым. Смотрит в пустоту. И ненавидит, что даже сейчас она не может закрыть оба глаза. Она слышит, как воск капает со свечей. Кап. Кап. Кап. Считает. Не специально. Тридцать пять. Тридцать четыре. Тридцать три. Пять свечей догорело, пока они стояли так. «Мы теряем время» — думает она. — «Мы стоим, и время уходит. А я даже не сказала…» — Можно? — шепчет он в её волосы. И голос дрожит. Его голос, не её. Никогда не дрожит. А сейчас — дрожит. «Его голос дрожит,» — думает она. — «Талисы не дрожат. Значит, он боится.» Она прижимается ближе. Вдавливает лицо в его плечо — левой щекой, живой, розовой. Прячет правую — ту, что под маской. Прячет слёзы. Прячет всё, что можно. «Я хочу, чтобы это никогда не кончалось,» — думает она. — «Чтобы свечи не гасли. Чтобы никто не входил. Чтобы не было завтра. Чтобы я не была активом. Чтобы он не был Талисом. Чтобы мы были просто — мы.» Но свечи гаснут. И завтра будет. Она знает. Поэтому сжимает пальцы сильнее. Пока ещё можно. — Уже поздно спрашивать, — шепчет она в ответ. И её губы — левая половина — касаются ткани его сюртука там, где шея переходит в плечо. Не поцелуй. Просто — дыхание. Просто — она здесь. Просто — она не одна. Она чувствует, как его подбородок касается её макушки. Чувствует, как он выдыхает — долго, шумно, как будто держал воздух всё это время. — Я не исчезну, — шепчет она. — Я здесь. — Знаю, — отвечает он. И его голос уже не дрожит. Почти. Она не плачет. Правый глаз не умеет. Левый — не хочет. Просто — дышит. В такт с ним. Вдох — его грудь поднимается. Выдох — она опускается. Вдох — выдох. Поднимает голову с его плеча. Медленно. Оглядывает залу — свечи, которые ещё горят, но уже чадят, тени, которые замерли на стенах, пианино, чёрное, лакированное. Она не смотрит на дверь. Не хочет. Знает — если посмотрит, то увидит, что она закрыта. Но дверь откроется. Когда-нибудь. Скоро. Может быть, через минуту. Может быть, через час. И тот, кто войдёт, разрушит всё. «Запомни это, — говорит она себе. — Запомни, как оно выглядит, когда ты счастлива. На случай, если больше никогда не увидишь.» Она запоминает. Цвет свечей. Тепло его рук. Своё платье — зелёный бархат, который струится по полу. Своё лицо — без маски, без страха. Его сюртук на своих плечах — тяжёлый, тёплый, чужой и родной одновременно. Она чувствует, как правая нога начинает дрожать. Не от холода — от усталости. Она не показывает. Стоит прямо. Как учили. Но внутри — отчаяние. Потому что она знает: это ненадолго. Потому что свечи догорят. Потому что дверь откроется. Она хочет запоминать вечность. Но тело не слушается. Правая нога начинает ныть. Сначала тихо — фоново, привычно. Она игнорирует. Но боль растёт. От колена вверх, по бедру, к пояснице. «Ну пожалуйста, — мысленно просит она ногу. — Только не сейчас. Только не здесь. Только не когда он смотрит.» Нога не слушается. Она не показывает. Стоит прямо. Левая рука на его плече — спокойная. Правая спрятана в рукаве сюртука. Сюртук на плечах тяжелеет. Сначала она думает — показалось. Потом понимает: это не сюртук тяжелеет. Это она слабеет. Мышцы устали держать вес. «Держись, — приказывает она себе. — Ещё минуту. Ещё две. Ты можешь.» Тело не слушается. — Ты устала, — говорит он. Не спрашивает. — Немного, — врёт она. — Твоя нога дрожит. — Это от холода. — Врёшь. Она молчит. Потому что не может врать дальше. Нога действительно дрожит. Не рука — нога. От колена к бедру, от бедра к тазу. Дрожь поднимается выше, и она не может её остановить. Она смотрит на свою правую ногу — через бархат платья, через ткань, которая скрывает, но не лечит. И ненавидит её. Ненавидит это тело, которое никогда не слушается вовремя. Которое дрожит, когда надо стоять ровно. Которое болит, когда надо танцевать. — Сядь, — говорит он. Не командует. Просит. — Не хочу. — Знаю. — Если я сяду сейчас, я не встану. Она говорит это и слышит, как глупо это звучит. И как правдиво. Она знает себя. Если она позволит себе отдохнуть — она захочет отдыхать вечность. А вечности у них нет. — Встанешь, — говорит он. — Откуда ты знаешь? — Я подниму. Она смотрит на него. На его лицо — серьёзное, спокойное. На его руки — голые, холодные. Он говорит это так, будто это самое простое дело в мире. Будто она — не тяжёлая, не сломанная, не обуза. — Ты не сможешь, — говорит она. — Если я сяду, я не захочу вставать. Я захочу остаться здесь. На этом полу. В твоём сюртуке. Навсегда. Она не говорит, что «навсегда» не бывает. Он и так знает. Нога подкашивается. Не резко — медленно, как будто тело даёт ей время подготовиться. Она успевает подумать: «Вот и всё. Сейчас я упаду. Перед ним. В бархатном платье. В его сюртуке. При свечах. Упаду, как калека». Она не падает. Он подхватывает. Руки — на плечах, на талии, на спине. Сюртук шуршит. Бархат скользит по его рубашке. Она не падает — потому что он поймал. Они опускаются на пол. Вместе. Он садится первым. Прислоняется спиной к стене. Она — между его ног, спиной к его груди. Его руки — на её плечах, на её руках. Не обнимают — держат. Паркет холодный. Она чувствует холод через бархат, через сюртук, через всё, что между ними. Холод поднимается снизу. Но холод — не от пола. Холод от того, что она упала. Снова. Не смогла удержаться. — Так лучше? — спрашивает он. — Нет, — шепчет она. — Но я не упала. — Я держал. — Ты обещал. Она закрывает левый глаз. Правый остаётся открытым — влажный, неподвижный, смотрит в потолок. Она не может его закрыть. Никогда не могла. «Ненавижу, — думает она. — Ненавижу этот глаз, который не моргает. Ненавижу эту руку, которая дрожит. Ненавижу эту ногу, которая подкашивается. Ненавижу, что не могу просто стоять. Просто танцевать. Просто быть с ним — без боли, без страха.» Она сжимает правую руку в кулак — там, в рукаве сюртука. Ногти впиваются в ладонь. Боль — острая, живая. Хорошая. Боль она контролирует. Боль — её. — Моя нога, — говорит она. — Болит? — Очень. — Знаю. — Ненавижу её. Он молчит. Не говорит «не надо». Не говорит «она часть тебя». Потому что знает — ненависть к своему телу не лечится словами. Она лечится только тем, что тело не предаёт. А оно предаёт. Всегда. — Я хочу танцевать, — говорит она. — Я хочу стоять. Я хочу, чтобы ничего не болело. Хотя бы сегодня. Хотя бы один вечер. Почему я не могу иметь один вечер? Её голос срывается. Не на крик — на отчаяние. — Потому что жизнь — дрянь, — говорит он тихо. — И ничего не даёт просто так. Она смотрит на него. На его лицо — усталое, спокойное. На его руки — голые, холодные. Он тоже не может. Не может сделать так, чтобы у неё ничего не болело. И это бесит её ещё больше. — Ты не должен был ловить меня, — говорит она. — Надо было дать упасть. Может, тогда бы я поняла. — Что поняла? — Что я — калека. И не надо притворяться. Он сжимает её плечи. Не больно. Ощутимо. — Ты не притворяешься, — говорит он. — Ты пытаешься. Это разные вещи. — Какая разница? — Притворяются те, кто может, но не хочет. А ты — не можешь, но пытаешься. Это не притворство. Это борьба. Она смотрит на свои руки. Левая — спокойная. Правая — в рукаве сюртука, дрожит. — Я устала, — говорит она. — Не от вечера. От того, что всё время надо бороться. С телом. Со страхом. С голосами. А сегодня… сегодня я хотела просто быть. Не бороться. Не терпеть. Не доказывать. Просто — быть. Она смотрит на свечи. Тридцать девять. Две догорели, пока она говорила. — И что? — она усмехается — левой половиной губ, криво, зло. — Я сижу на полу. Потому что нога не держит. В твоём сюртуке. Потому что замёрзла. А хотела танцевать. Она чувствует, как злость поднимается выше, к горлу. Не на него. На себя. На своё тело. На эту дурацкую ногу, которая решила, что сегодня — хороший день, чтобы сломаться. — Ты злишься, — говорит он. — Да. — На что? — На себя. На ногу. На то, что я не могу просто взять и… — она замолкает. Не знает, что хотела сказать. Станцевать? Поцеловать? Сказать «я люблю тебя»? Всё сразу. — Ты можешь злиться, — говорит он. — Я не против. — А если я разревусь? — Я дам платок. — А если ударю? Он почти улыбается — одними глазами. Губы не двигаются. — Потерплю. — Ты идиот, — говорит она. — Я знаю. Она смотрит на свечи. Тридцать восемь. Ещё одна догорела. — Сколько их было? — спрашивает она. — Сорок семь. — А теперь? — Тридцать семь. Десять догорело. — Пока мы сидели? — Да. — Мы потеряли десять свечей. На полу. Потому что я не удержалась. Он молчит. Не говорит «ничего страшного». Потому что это неправда. — Я ненавижу это тело, — говорит она. — Оно никогда не слушается. Когда надо — болит. Когда надо — дрожит. Когда надо стоять — падает. Я хочу танцевать, а оно — на пол. Я хочу быть красивой, а оно — напоминает, кто я. Она сжимает кулак. Ногти впиваются в ладонь. Боль. Хорошая. — Ты не ненавидишь, — говорит он. — Откуда ты знаешь? — Если бы ненавидела — не пыталась бы. Ты пытаешься. Каждый день. Каждый вечер. Каждый раз, когда встаёшь с кровати и идёшь чертить. — Я черчу, потому что должна. Потому что если не буду — стану бесполезной. — Ты чертишь, потому что умеешь, — поправляет он. — И потому что это единственное, что даёт тебе забыть, как болит. Она молчит. Потому что он прав. Потому что ненавидит, что он прав. — Я не хочу бороться сегодня, — говорит она. — Я хочу танцевать. — Тогда вставай. — Не могу. — Я помогу. Она смотрит на него. На его руки. На его лицо. На его глаза — спокойные, тёплые. Он не злится. Не жалеет. Просто готов помочь. — А если я снова упаду? — Поймаю. — А если не поймаешь? — Поймаю. Она смотрит на свечи. Тридцать семь. Они горят. Она знает — догорят. Все. — Ладно, — говорит она. — Помоги встать. Он поднимается первым. Протягивает руки. Берёт её под мышки — осторожно, как будто она стеклянная. Поднимает. Она не помогает — не может. Нога не слушается. Но он держит. Не даёт упасть. Она стоит. Опираясь на него, на трость, на стену. Стоит. Дрожит. Но стоит. — Спасибо, — шепчет она. — За что? — Что не сказал «я же говорил». — Я не говорил. — Ты подумал. Он почти улыбается. Опять. — Подумал. Но не сказал. Она поправляет сюртук на плечах — съехал. Высокий воротник платья впивается в шею. Волосы — прядь на правую щёку. Всё на месте. Они стоят. Молчат. Свечи горят. Тридцать семь. Она считает. Не специально. Она не смотрит на пол, где они сидели. Не оборачивается. Но запоминает. Холод паркета, который был под ней. Его руки на её плечах — только что, минуту назад. Его дыхание над ухом — тёплое, живое. И злость — на ногу, которая болит. На тело, которое предаёт. На то, что даже этот момент — на полу, в его объятиях, под свечами — был украден у танца. У времени. У них. Она стоит. И ненавидит. И любит. И запоминает. Потому что свечи горят не вечно. Потому что надо успеть. Хотя бы один танец — без боли. Хотя бы одно мгновение — без напоминания. Но боль идёт с ней. В правой ноге, которая ноет. В дрожащей правой руке, спрятанной в рукаве его сюртука. В правом глазе, который не закрывается. В знании, которое она не может отключить: она — не та, кем хочет быть. И никогда не будет. Но он держит её за руку. И она не отнимает. И в этот момент — в этом зале, при этих свечах, в его руках, — она позволяет себе поверить. Хотя бы на секунду. Хотя бы на вдох. Хотя бы пока он не отпустил. — Это было глупо, — говорит она в его рубашку. — Что? — Танец. Всё это. Ты рисковал. Если бы кто-то увидел… — Никто не видел. — А если бы? Она чувствует, как его подбородок касается её макушки. Не специально — просто он склоняет голову, и ткань сюртука трётся о её волосы. — Тогда бы кто-то увидел, как наследник Талисов танцует с самой умной, самой сильной и самой красивой девушкой в Пилтовере, — говорит он. И она слышит улыбку в его голосе. — Пусть завидуют. Она хочет сказать «не ври». Хочет сказать «я не красивая». Хочет сказать «ты сошёл с ума, Джейс Талис». Вместо этого она прижимается щекой к его плечу — левой щекой, живой, розовой, — и закрывает левый глаз. Правый остаётся открытым — влажный, неподвижный, смотрит куда-то в сторону. Но она не думает о нём сейчас. Думает о том, как пахнет его сюртук. О том, как бьётся его сердце. О том, что его руки всё ещё держат её — не отпускают. — Джейс, — шепчет она. — Мм? — отзывается он. — Спасибо. — За что? — За то, что не побоялся, — она поднимает голову. Смотрит на него — левым глазом, мокрым, блестящим. — За то, что привёл сюда. За то, что… Она замолкает. — За то, что смотришь на меня так, — наконец говорит она. — Как будто я — не… Он не даёт ей закончить. Его правая рука поднимается к её лицу — медленно, осторожно. Пальцы касаются её левой щеки — той, что розовеет, той, что живая. Тёплые. Осторожные. Она замирает. Не дышит. — Ты — не «не», — говорит он. — Ты — это ты. И этого достаточно. Она не знает, что ответить. Никогда не умела, когда он говорит такие вещи. Они стоят так посреди пустого зала. Её правая рука — та, что дрожит, та, что почти ничего не чувствует, — сама поднимается и касается его щеки. Она не планировала этого движения. Просто — пальцы сами нашли его лицо. Она замирает. Пальцы на его щеке — правой, шрамированной, почти мёртвой — вдруг начинают дрожать. Не мелко, как обычно. Крупно. Так, что она чувствует эту дрожь — через его кожу, через его мышцы, через его удивлённое дыхание. «Убери, — приказывает она себе. — Убери руку. Ты не имеешь права прикасаться к нему. Ты — не его. Ты никогда не будешь его.» Она хочет убрать руку. Отдёрнуть, как от огня. Но рука не слушается. Не потому что ступор. Потому что она не хочет убирать. «Я хочу касаться его, — понимает она. — Я хочу чувствовать его кожу под своими пальцами.» — Паудер? — его голос тихий, осторожный. Она не отвечает. Не может. «Скажи, — торопит она себя. — Скажи то, что хотела сказать в закутке. Скажи, пока он смотрит.» — Я… — начинает она. Голос срывается. — Я люб… — она не заканчивает. Слова застревают где-то между сердцем и языком. Она не говорит. Убирает руку с его лица — медленно, неохотно. Кладёт её обратно на его плечо. Замирает. — Что ты хотела сказать? — тихо спрашивает он. — Ничего, — врёт она. — Просто… спасибо. За этот вечер. Он не верит. Она знает. Но он не давит. «Потом, — обещает она себе. — Я скажу потом. Когда буду готова.» — Прости, я не… — Не извиняйся, — перебивает он. И накрывает её руку своей, возвращая на место. Под негорящей люстрой, у старого пианино, на паркете, который помнит вальсы давно ушедших поколений. И тишина обнимает их, как третьего. Тёплая. Живая. Та, которая бывает только когда два человека дышат в унисон. Он сжимает пальцы на её спине — чуть сильнее, чем нужно. И сразу ослабляет. Нельзя. Она — Паудер. И она может разбиться. Свечи горят. Тени танцуют. Они стоят, прижавшись друг к другу, и не двигаются. Не потому что не могут. Потому что не хотят.