Разбитый Вальс

Паудер замирает на пороге. Он стоит там же, засунув руки в карманы, пальцы сжаты в кулаки — она не видит, но чувствует по натянутой ткани брюк. Он не идёт вперёд. Ждёт. Потому что это её вечер. Её выбор. Её зала. Он зажигал эти свечи час назад. Один. В пустой зале. Никто не помогал — он не хотел, чтобы кто-то знал. Фитили не слушались, пальцы скользили по спичкам. Он злился на себя, на свою неуклюжесть. А потом зажёг первую. И вторую. И перестал считать. Сейчас, когда они горят, он почти гордится собой. Почти. Она не может сделать шаг. Не потому что не хочет — потому что ноги не слушаются. Правое колено ноет от одной мысли, что нужно идти дальше. Левая нога дрожит — мелко, навязчиво. Трость в правой руке кажется тяжелее, чем обычно. «Ты не в своей комнате, — говорит она себе. — Здесь нет поручней. Нет стен, за которые можно схватиться. Только паркет. Скользкий. Чужой.» Она сжимает рукоятку трости так, что костяшки белеют. — Паудер? — голос Джейса рядом. Тихий. Осторожный. — Я… — она сглатывает. — Я боюсь упасть. — Я рядом, — он не говорит «не упадёшь». Не обещает невозможного. Просто — «я рядом». Она не двигается. Стоит на пороге, смотрит на свечи, на паркет, на пианино в углу. На всё это красивое, чужое, пугающее. Ей кажется, что если она сделает этот шаг — то уже не сможет вернуться. Что её комната, с качелями и метрономом, останется где-то далеко. А она окажется здесь — в зале, где её могут увидеть. «Никто не смотрит, — напоминает она себе. — Никого нет, кроме нас.» Но тело не слушается. Джейс смотрит на неё. На плечи — подняты к ушам. На правую руку — вцепилась в трость так, что пальцы побелели. На левую — которая висит вдоль тела и не двигается. Он не говорит «не бойся». Не говорит «давай, ты сможешь». Вместо этого он делает шаг. Один. К ней. Не в залу — к ней. Останавливается вплотную — так, что его плечо почти касается её плеча. — Смотри на меня, — говорит он. Она поднимает левый глаз. — Я смотрю, — шепчет она. — Не на залу. На меня. Она смотрит. На его лицо — серьёзное, спокойное. На глаза — тёплые, внимательные. — Я не могу, — повторяет она. — Можешь. Ты просто забыла, как. Он протягивает руку. Не к её руке — к её левому локтю. Берёт — осторожно, но ощутимо. Другой рукой — за правую, ту, что держит трость. Накрывает её пальцы своими. — Чувствуешь? — спрашивает он. — Не знаю, — она не врёт. Она правда не знает — чувствует или хочет чувствовать. — Это я. Я держу. Ты не упадёшь. Она смотрит на его руки поверх её. Крупные. Тёплые. — Я не чувствую правую. Она почти ничего не чувствует. — Знаю. Но левую — чувствуешь. А левой достаточно. Она смотрит на свою левую руку — ту, которую он держит за локоть. Чувствует. Тепло его пальцев даже через ткань платья. — Дыши, — командует он. Не грубо. Твёрдо. Она дышит. Коротко, экономно. Потом — длиннее. Он ждёт, пока её дыхание выровняется. — Хорошо, — говорит он. — Теперь посмотри на меня. Не на залу. Не на пол. На меня. Она смотрит. — Мы войдём вместе. Ты не одна. Она кивает. Один раз. Коротко. — Я сделаю шаг. А ты сделаешь следующий. Я не потяну. Я просто пойду рядом. Хорошо? Она не отвечает. Но её пальцы на трости чуть расслабляются. Не полностью — но достаточно. Он делает шаг. В залу. Медленный, спокойный. Не тянет её — идёт рядом. Она делает шаг следом. Паркет скрипит под её ногой — тихо, жалобно. Трость стучит — глухо, мерно. Второй шаг. Третий. Она идёт. Не одна. С ним. Он останавливается. Только когда они уже внутри, когда дверь за ними закрылась, когда свечи горят со всех сторон и тени танцуют на стенах. Она хочет сказать «ты зажёг их сам?». Открывает рот — и забывает, что хотела спросить. Не на секунду — на три удара сердца. Слово крутится где-то на языке, но не может выйти. «Сам», — наконец вспоминает она. — «Ты зажёг их сам?» — Ты в зале, — говорит он. — Я в зале, — повторяет она. И не верит. Но стоит. Он убирает руки — медленно, сначала одну, потом другую. Не спрашивает «можно?» — сейчас не время для вопросов. — Я там, — он кивает на стул у стены. — Если понадоблюсь — позови. Она кивает. Смотрит на пианино. На чёрное лакированное дерево. На пожелтевшие клавиши. — Спасибо, — шепчет она. Он не отвечает. Идёт к стулу. Садится. Кладёт руки на колени. Ждёт. Она стоит посреди залы, опираясь на трость. Смотрит на пианино, на свечи, на паркет. И не убегает. — Я боялся, — говорит он вдруг. Голос тихий, почти неслышный в тишине. — Весь день боялся. С утра, как только решился тебя позвать. Она поворачивается к нему. Левый глаз — удивлённый, настороженный. — Ты — наследник Талисов. Ты не должен бояться. — Я — человек, — поправляет он. И отводит взгляд — впервые за вечер. Смотрит куда-то на стены, на свечи, на пыльную люстру. — И я боюсь. Тебя. Твоего «нет». Всего этого. Что ты откажешься. Что испугаешься. Что я сделал что-то не так. — Ты не сделал ничего не так, — она говорит это тихо, почти шёпотом. Левая щека розовеет. — Я знаю. Но я всё равно боялся. Она не отвечает. Смотрит на залу. Не на ту, парадную, где когда-то показывали её как дорогую куклу. На эту. Маленькую, заброшенную, с пыльными досками и десятками свечей, которые он зажёг сам. «Клетка, — думает она. — Золотая, но клетка. А здесь — не клетка.» Она смотрит на свечи. На стены. На паркет, натёртый до тусклого блеска. Он продумал всё. Как всегда. «Сколько времени он на это потратил? — думает она. — Сколько свечей зажёг? Сколько раз проверил, не погасли ли? А я…» Она смотрит на свои дрожащие руки. На правую, которая сегодня слушается хуже, чем обычно. На левую — которая держит трость. «А я даже не могу сыграть без ошибок. Даже не могу танцевать, не наступая ему на ноги.» Она не заканчивает. Закусывает левую губу — сильно, почти до крови. — Ты чего застыла? — голос Джейса рядом. Не торопит, но спрашивает. — Ничего, — врёт она. — Просто… красиво. Она не говорит, что у неё щиплет в носу и слёзы подступают к левому глазу. Не от красоты — от того, что он сделал это для неё. А она не знает, как отблагодарить. И боится, что никогда не сможет. Свет свечей живой, подвижный. Тени танцуют на стенах, на потолке, на полу — мягкие, тёплые, почти ласковые. Не тот резкий, белый свет лаборатории, от которого болят глаза. Не тусклый полумрак её комнаты, где она прячется от мира. Что-то среднее. Что-то, чего она не знала раньше. В углу — пианино. Чёрное, лакированное, с открытой крышкой и пожелтевшими клавишами. Не то маленькое, рассохшееся фортепиано, на котором её учил месье Фурнье. Настоящее. Большое. И такое же заброшенное, как эта зала — она видит пыль на крышке, видит, как тускло блестят клавиши, будто их не трогали годами. «Это не моё место, — проносится в голове. — Я здесь чужая. Эта зала помнит вальсы других женщин — красивых, целых, не сломанных.» Она смотрит на свои руки. Левая — спокойная, уверенная. Правая — дрожит. Даже когда просто висит вдоль тела. «Я — самозванка в зелёном бархате. Он зажёг свечи для кого-то другой. Для той, кто мог бы танцевать. Не для меня.» Она знает, что это неправда. Джейс сделал это для неё. Только для неё. Но голос внутри — тот самый, который шепчет по ночам, — не слушается. Она зажмуривает левый глаз. Правый остаётся открытым — как всегда. «Не сейчас, — приказывает она голосу. — Не здесь. Не сегодня.» Она смотрит на клавиши. Пожелтевшие, стёртые посередине. «Я не смогу. Я забуду. Правая рука не послушается. А он будет смотреть. И я увижу в его глазах…» Она не знает, что увидит. Разочарование? Жалость? Боль от того, что он зря старался? Правая рука начинает трястись сильнее. Паудер зажимает её левой — резко, почти грубо. «Ты можешь. Ты чинила шкатулки. Ты чертила схемы. Ты стабилизировала кристаллы. Это просто пианино. Это просто клавиши.» Она не верит. Но хочет верить. — Это… — её голос срывается. — Ты… ты всё это… для меня? Он не успевает ответить. Потому что Паудер чувствует, как пол уходит из-под ног. Не физически — она стоит на паркете, трость в руке, Джейс рядом. Но внутри — пустота. Как будто кто-то выдернул пробку, и всё, что держало её, вытекло. «Он сделал это. Для меня. Семь лет он тратит на меня время, деньги, силы. А я даже не знаю, как…» — Зачем? — шепчет она. Голос — чужой, сломанный, не её. Она не узнаёт его. — Что — зачем? — он не понимает. — Зачем ты это сделал? — она поднимает на него левый глаз. Красный, мокрый, но слёз ещё нет. — Зачем ты тратишь на меня время? Зачем ты зажёг свечи? Зачем ты так стараешься, а я… Она замолкает. Не может закончить. Потому что если скажет «а я не могу даже отблагодарить» — он начнёт возражать. Скажет «ты не должна». А она должна. — Ты не должна ничего, — говорит он. Как будто прочитал её мысли. — Врёшь, — выдыхает она. — Я всегда должна. Должна быть полезной. Должна чертить. Должна стабилизировать кристаллы. Должна… должна… должна… Её голос срывается на всхлип. Не плач — что-то между кашлем и рыданием. Сухое, рваное, беспомощное. Она зажимает рот левой рукой. Не хочет, чтобы он слышал. Не хочет, чтобы он видел, как она разваливается на куски прямо здесь, в этой красивой зале, при этих свечах, которые он зажёг для неё. — Паудер, — он делает шаг к ней. — Не подходи! — она почти кричит. — Не подходи, я… я сейчас… я не могу… я не… Она не знает, что «не может». Не может стоять? Не может дышать? Не может быть той, кого он заслуживает? Джейс не слушается. Подходит. Берёт её за плечи — осторожно, почти невесомо. — Посмотри на меня, — говорит он. Она не поднимает головы. — Паудер. Посмотри. Она поднимает. Левый глаз — мокрый, правый — влажный, неподвижный. — Ты ничего не должна, — говорит он. — Ты — не долг. Ты — не актив. Ты — Паудер. И я зажёг эти свечи не потому, что ты должна. А потому что я хотел. Для тебя. Она смотрит на него. Долго. Так долго, что свечи на стенах, наверное, успевают моргнуть. — Дурак, — шепчет она. — Я знаю. Она не плачет. Не может. Слёзы застряли где-то в горле, вместе с воздухом, который никак не хочет входить полной грудью. Но она кивает. И не отстраняется. Паудер смотрит на пианино. Потом на Джейса. Потом снова на пианино. — Ты… — её голос срывается. Не потому что она плачет — левый глаз сухой, правый не умеет. Слова застревают в горле, там, где воздух становится плотнее, а лёгкие сжимаются в предчувствии приступа. — Откуда ты… Она не может закончить. Потому что если скажет их — придётся признать, что это правда. Что он действительно сделал это. Для неё. — Ты говорила, — тихо говорит он. — Про месье Фурнье. Про фортепиано. Про то, что можешь сыграть правой рукой, если не спешить. Он не смотрит на неё. Смотрит на пианино — на чёрный лак, на пожелтевшие клавиши, на пыль, которую он не вытер, потому что не хотел, чтобы кто-то знал, что он здесь был. Потому что это — их секрет. — Я говорила это давно, — шепчет она. — Ты запомнил? — Я помню, — он поворачивается к ней. В его глазах — что-то тёплое. И печальное. То, что он прячет от Совета, от матери, от всего мира. То, что показывает только ей. — Я всё помню. — Я играл здесь, когда был маленьким, — говорит он. Негромко, как будто стены не должны слышать. Она оборачивается. Левый глаз — вопросительный. — Мать заставляла. — Он смотрит на пианино, не на неё. — Говорила: «Талисы должны уметь всё. Даже то, что им не нужно». — Ты ненавидел? — Ненавидел. — Он почти улыбается. Устало, без веселья. — Сбегал, прятался в коридорах, пока меня не находили. А потом зала стала ничьей. Никто сюда не ходил. И я подумал… — Он замолкает. Трёт переносицу — жест, который она знает. — Если есть место, которое никто не помнит, кроме меня… может быть, оно подойдёт для того, что никто не должен видеть. Кроме нас. Она молчит. Смотрит на него — на его лицо, на его руки, сжатые в кулаки в карманах. Потом отводит взгляд — к пианино, к пыльным клавишам, к чёрному лакированному дереву, которое помнит его детские пальцы. — Спасибо, — шепчет она. — Что поделился. — Я не могу сейчас, — шепчет она. Голос тихий, почти неслышный. Левый глаз смотрит на пианино, на клавиши, на свои руки — левая спокойная, правая дрожит. — Я не готова. Я даже не знаю, помню ли я… — Никто не слышит, — перебивает он. Голос мягкий, но уверенный. Не командный — он убрал командирские нотки, которые проскальзывают, когда он волнуется. Просто тёплый. — Здесь нет слуг. Никого, кроме нас. — А ты? — она поднимает на него левый глаз. Испуганный. Мокрый — хотя слёз нет, просто влажно, как всегда бывает, когда она боится. Без защиты. Без маски. Без ничего, кроме зелёного бархата и белой кости на лице. — А я — это я, — говорит он. Просто. Как будто это всё объясняет. — Я уже видел, как ты задыхаешься. Как плачешь. Как чинишь шкатулку три часа и не заканчиваешь. Я не отвернусь от неправильной ноты. Он молчит. Смотрит на него. На тёмно-синий сюртук. На золотое шитьё. На лицо — серьёзное, спокойное, без тени насмешки. На правую руку, которую он не прячет в карман — держит на виду, как будто говорит: «Смотри, я не боюсь. Я здесь». — Если я начну и не смогу закончить, — её голос дрожит. Не палец — голос. — Ты не будешь меня жалеть? — Не буду. — Если я заплачу? — Я дам тебе платок. — Если правая рука не послушается? — Тогда сыграешь левой. Она смотрит на него долгим взглядом. Левая щека розовеет — медленно, с верхней точки скулы к подбородку. Она чувствует это тепло. Знает, что он видит. Не отворачивается. Не прячется. — Ты идиот, Джейс Талис. — Я знаю. Она переступает порог. Паркет скрипит под её ногами — негромко, жалобно, как будто извиняется за то, что потревожили его сон. Трость стучит в такт шагам — глухо, мерно, как метроном. Она считает удары. Один. Два. Три. Она идёт к пианино. «Мы — две половины одного лица, — думает она. — Живое и мёртвое. Подвижное и застывшее.» Она идёт к пианино. Платье шелестит по полу, бархат трётся о бархат, и этот звук — новый, чужой — напоминает ей, что она не в своей комнате. Не в кардигане. Не в носках разного цвета. Она — леди в зелёном бархате, идёт к пианино в заброшенной бальной зале, и за её спиной стоит мужчина в парадном сюртуке, который сказал ей «я люблю тебя», а она не ответила. Паудер сделала три шага. Трость стукнула по дереву — раз, другой, третий. Четвёртого не было. Она остановилась. Не потому что не могла идти — могла. Колено ныло, но терпимо. Спина простреливала привычной болью. — Я не могу, — сказала она. Голос вышел тише, чем она хотела. Чужим. Джейс повернулся к ней. Она видела это краем левого глаза — как его плечи разворачиваются, как взгляд скользит по её лицу, останавливается на правой руке, которая дрожит сильнее обычного, на левой, которая сжала трость так, что костяшки побелели. Она ждала: «Давай, ты сможешь», «Не бойся», «Я рядом». Все слова, которые он говорил раньше. Он не сказал ничего. Он сел на пол. Сначала согнул колени, потом опустился, потом вытянул ноги. Сюртук — тёмно-синий, с золотым шитьём — коснулся паркета. Она услышала, как ткань скользнула по дереву. Лёгкий, почти неслышный звук. Он сел и посмотрел на неё снизу вверх. Спина прямая — привычка, от которой не отучиться. Руки на коленях, ладонями вниз. Пальцы растопырены. Та же стойка, что и в её комнате. Но здесь, на полу бальной залы, она выглядела почти нелепо. — Что ты делаешь? — спросила она. — Сажусь. — Ты в парадном сюртуке. — Да. — Он испачкается. — Знаю. Он похлопал по паркету рядом с собой. Ладонь — о дерево. Глухой, твёрдый звук. Паудер смотрела на это место. На пыль, которая осела на досках. На восковые капли у стены. На то, как тени от свечей ложатся на пол — длинные, неровные. — Я не сяду, — сказала она. — Хорошо. — Я испачкаю платье. — Хорошо. — В нём будет пыльно. — Хорошо. Она стояла. Смотрела на него. На его сюртук — тёмно-синий, с золотыми нитями, которые блестели в свете свечей. Красивые. Дорогие. Чужие. Он сидел на полу, и в первый раз за этот вечер ей показалось, что она видит трещину в его броне. Маленькую. Едва заметную. Она опустилась на пол. Не грациозно — не как леди. Сначала на здоровое колено — левое, опираясь на трость. Трость стукнула о паркет — громко, неуместно. Потом на правое — колено хрустнуло, она не поморщилась. Потом — боком, чтобы не зацепить корсетом. Бархат зашуршал. Ткань собралась складками у бёдер, открывая ноги выше, чем следовало. Она не поправила. Села. Не рядом — на расстоянии вытянутой руки. Положила трость рядом — металл звякнул о дерево. Выпрямила спину — как учили, как вбили в мышцы. Плечи — развёрнуты. Подбородок — приподнят. Леди на полу. В бархате. В маске. Тишина. Он не сдвинулся. Не подвинулся ближе. Сидел, глядя на свечи. Она смотрела на свои руки. Левая — спокойная, лежит на колене. Правая — спрятана в складках бархата, чтобы он не видел, как дрожит. — Ты сидишь как палка, — сказал он. — Я всегда сижу прямо. — Сейчас можно не прямо. Она не ответила. Но спина чуть расслабилась — на миллиметр. Позвонки щёлкнули. Тихо. Она не поморщилась. Он не повернул голову. Но она знала, что он слышал. — Ты отдыхаешь? — спросил он. — Да. — На самом деле? — Нет, — она смотрела на свечи. — Я боюсь. — Чего? — Всего. Пианино. Танца. Что не смогу. Что ты будешь смотреть, а у меня ничего не получится. Что ты разочаруешься. Что этот вечер — единственный, а я его провалю. Она замолчала. Левая рука сжалась на колене. Пальцы побелели. Правая — под бархатом — начала дрожать сильнее. Она не могла это остановить. — Я не разочаруюсь, — сказал он. — Знаю. Это не помогает. Он не спорил. Сидел рядом. Смотрел на свечи. Сорок семь огоньков. Она видела, как его пальцы — крупные, с мозолями — лежат на коленях. Подушечки чуть приподняты, как будто он собирался что-то взять и забыл. Большой палец правой руки гладил костяшку левой — туда-сюда, туда-сюда. Она знала этот жест. В её комнате он так делал, когда волновался. — Ты зажигал их сам? — спросила она. — Да. — Почему не позвал слуг? Он молчал. Долго. Большой палец замер. — Потому что это наш вечер, — сказал он наконец. — Не их. Я не хотел, чтобы кто-то прикасался к нему. До тебя. Она смотрела на свечи. Сорок семь. Он считал. Пока зажигал. В пустой зале. Один. — Руки не болели? — спросила она. — Что? — Спички. Фитили. Ты говорил, пальцы скользили. Он посмотрел на свои руки. Подушечки — красноватые, с мозолями. Она видела — одна спичка соскочила, оставила тонкий, белый шрам на указательном пальце. Свежий. — Не сильно, — сказал он. — Врёшь. — Вру, — согласился он. — Но не страшно. Она не ответила. Смотрела на его руки. Потом перевела взгляд на свои. Левая — спокойная. Правая — под бархатом. Она чувствовала, как ткань вибрирует от дрожи. — Можно? — спросил он. Она подняла голову. Он смотрел не на лицо — на её правую руку, скрытую складками бархата. — Что? — Твою руку. Она замерла. Пальцы правой — под тканью — сжались в кулак. Потом разжались. Она вытащила руку из складок. Положила на колено. Ладонью вверх. Пальцы дрожали — крупно, навязчиво. Она не прятала. Он протянул свою. Медленно. Пальцы растопырены, как всегда, когда он просил «можно?». Замер в сантиметре от её ладони. Не касался. — Можно? — повторил он. — Ты всегда спрашиваешь. — Потому что боюсь сделать больно. Она не ответила. Смотрела на его пальцы. На сантиметр воздуха между ними. Тёплый. Живой. Она сдвинула свою руку. На миллиметр. Пальцы коснулись его — кончиками. Ледяные. Он не дёрнулся. Не сжал. Просто позволил им касаться. Его ладонь была горячей. Она чувствовала это. — Твоя рука дрожит, — сказал он. — Она всегда дрожит. — Сейчас — больше. — Знаю. — От чего? Она посмотрела на свечи. Сорок семь. Одна моргнула — фитиль дрогнул, пламя качнулось, выпрямилось. — От того, что мы сидим на полу, — сказала она. — В парадной одежде. Как идиоты. — Это не ответ. — А ты хочешь правду? — Всегда. Она смотрела на их руки. Его — крупная, тёплая, живая. Её — бледная, шрамированная, дрожащая. Они касались. Но не держались. — От того, что я — актив, — сказала она. — А ты — Талис. И это никуда не денется. Даже здесь. Даже на полу. Даже когда твоя рука касается моей. Он молчал. Но его пальцы — те, что касались её — чуть сдвинулись. Теперь они лежали не рядом — они лежали вместе. Переплетённые. Он не сжал — просто положил свою ладонь поверх её. Тяжёлую. Тёплую. Она смотрела. Её пальцы — под его ладонью — продолжали дрожать. Но он не убирал руку. — Я знаю, — сказал он тихо. — Что никуда не денется. Но сейчас — сейчас мы здесь. И я держу твою руку. И ты не отнимаешь. Она не отнимала. — Почему? — спросила она. — Потому что ты тоже хочешь. Она не ответила. Смотрела на свечи. Сорок семь. Она считала. Не специально — просто не могла перестать. — Ты тоже считаешь, — сказал он. — Что? — Свечи. — Сорок семь, — сказала она. — Ты говорил. — Да. — Они догорят. — Да. — И вечер кончится. Он не ответил. Только его пальцы — те, что лежали поверх её, — чуть сжались. Не больно. Просто — ощутимо. — Тогда мы встанем, — сказал он. — И пойдём дальше. — А завтра? — Завтра будет завтра. — Твоя мать узнает. Он молчал. Она чувствовала, как его ладонь нагрелась — ещё сильнее. Или ей только казалось. — Не обязательно, — сказал он. — Обязательно, — она покачала головой. — Ты знаешь. Я знаю. Мы оба знаем. И всё равно сидим на полу. И держимся за руки. Как будто это может что-то изменить. — А вдруг может? — спросил он. Она посмотрела на него. Левый глаз — в его глаза. Правый смотрел в пустоту — влажный, неподвижный. Она не могла это контролировать. — Не может, — сказала она. — Но мы всё равно сидим. — Да. — Потому что не можем иначе. Он не ответил. Только его плечо — то, что касалось её плеча, — чуть прижалось. Не обнял. Просто стал ближе. Ткань — бархат и шерсть — зашуршала. Её левое плечо почувствовало тепло его тела через ткань. Или ей только казалось. Она закрыла левый глаз. Правый остался открытым — как всегда. Смотрел в потолок, на люстру, на хрустальные подвески, которые собирали пыль. — Я устала, — сказала она. — Я знаю. — Не от вечера. От того, что всё время надо быть сильной. Держать спину. Не плакать. Не показывать, что страшно. — Ты не обязана быть сильной. — Обязана, — она открыла левый глаз. Посмотрела на него. — Если я не буду сильной, они меня сломают. Твоя мать. Совет. Все, кто смотрит и видит не меня — а актив. Который можно забрать. — Я не дам. — Ты не сможешь остановить. Он молчал. Пальцы — те, что лежали поверх её, — разжались. Не убрал руку — просто перестал сжимать. Она чувствовала, как его ладонь стала легче. Как будто он предлагал ей выбор. — Могу, — сказал он. — Я — Талис. — Ты — Джейс, — поправила она. — А Талис — это твоя мать. И Совет. И порядок, который ты должен поддерживать. А Джейс — это тот, кто сидит на полу. С заунской сиротой. И не может её защитить. Он смотрел на неё. Долго. Потом его рука — та, что лежала поверх её, — перевернулась. Теперь они лежали ладонями друг к другу. Пальцы переплетены. Она чувствовала его пульс. Или ей только казалось. — Тогда я буду Джейсом, — сказал он. — Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас. На этом полу. Пока свечи горят. Она смотрела на их руки. Переплетённые пальцы. Его — крупные, с мозолями. Её — бледные, шрамированные. Вместе они выглядели почти правильно. — Тогда я буду Джейсом, — сказал он. — Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас. На этом полу. Пока свечи горят. Она смотрела на их руки. Переплетённые пальцы. Его — крупные, с мозолями. Её — бледные, шрамированные. Вместе они выглядели почти правильно. — Сорок семь, — сказала она. — Что? — Свечи. Ты зажёг сорок семь. — Да. — Сколько осталось? Он посмотрел на стены. На бра. На подсвечники. — Сорок три, — сказал он. — Четыре догорели. — Мы пропустили. — Да. — Пока сидели на полу. — Да. — Стоило? Он посмотрел на неё. На левый глаз — усталый, но живой. На правый — скрытый маской и прядью. На шрам, который угадывался под волосами. — Стоило, — сказал он. Она почти улыбнулась. Левая половина губ — та, что живая. Правая осталась застывшей. Неважно. — Ты идиот, Джейс Талис. — Я знаю. Она смотрела на свечи. Сорок три. Они горели. Она знала — догорят. Все. Но сейчас — сейчас они горели. И он держал её за руку. И она не отнимала. — Мне пора, — сказала она. — Не надо. — Надо. Иначе я так и просижу здесь до утра. А завтра… завтра будет поздно. Он не спорил. Не сказал «останься». Только сжал её пальцы — один раз, коротко. Потом разжал. Первый. Она убрала руку. Медленно. Пальцы скользнули по его ладони — бледные, холодные, дрожащие. Он не удерживал. Она поднялась. Опираясь на трость — сначала на неё, потом на его руку, которую он подал, не спрашивая «можно?». Встала. Колено хрустнуло — она не поморщилась. Спина прострелила болью — она не показала. Поправила платье — левой рукой, машинально. Одёрнула юбку — бархат зашуршал. Воротник — высокий, глухой — впился в шею. Она не обратила внимания. Он поднялся следом. Отряхнул сюртук — на тёмно-синей ткани осталась пыль. Белая рубашка выбилась из-под пояса. Пуговица на левом манжете расстегнулась. Он не заметил. — Боишься? — спросил он. — Умираю, — ответила она честно. — Я рядом. Она посмотрела на него. На сюртук в пыли. На расстёгнутый манжет. На его лицо — усталое, но спокойное. — Знаю, — сказала она. — Поэтому и иду. Она сделала шаг. Трость стукнула о паркет. Глухо. Одиноко. Он шагнул следом. Не рядом — чуть сзади. Не заслонял — поддерживал. Они пошли к пианино. Свечи горели. Сорок три. Она считала. Не специально. Она останавливается перед инструментом. Пианино большое. Чёрное. Лакированное. Она смотрит на него, и ей кажется, что оно смотрит в ответ — сотнями клавиш, которые ждут её прикосновения. Белые. Чёрные. Пожелтевшие от времени.