Разбитый Вальс

Солнце висело над Пилтовером белое и жёсткое. Оно резало глаза, выбеливало мостовые, находило каждую трещину в камне. В такой свет невозможно спрятаться. Кейтлин шла быстро. Шаг шире обычного, но без спешки — сапоги стучали по плитам ровно, мерно. Поверх формы — старый тёмно-синий плащ. Под ним кобура, подсумки, разгрузка. Снаружи не видно — только лёгкая угловатость силуэта. Вай шла сзади. Бесшумно. Нога с носка, корпус чуть вперёд. Семь лет в Стиллвотере отучили топать. Она смотрела не вперёд — по сторонам. Оценивала: ниши, подворотни, углы обзора, расстояние до ближайшего переулка. — Не понимаю, зачем мы идём к Талисам, — сказала Вай в спину Кейтлин. Голос — глухой, без интонации. Не вопрос — констатация недовольства. — Датчик, — коротко бросила Кейтлин, не оборачиваясь. — Датчик. — Вай усмехнулась — криво, без веселья. — Ты водишь меня за нос уже полдня с этим датчиком. Она сунула левую руку в карман своей заношенной куртки. Там, среди тюремного хлама — сорванных пружин, латунных гаек, мелких шестерёнок, которые она годами воровала из механизмов Стиллвотера, рискуя карцером, — её пальцы нащупали знакомый винтик. Самый первый. Тот, который она нашла в камере в первый же день. Вай сжала его. Металл тихо звякнул о металл. Она перебирала гайки — монотонно, извлекая сухой металлический скрежет. Её губы чуть шевелились. Кейтлин, не оборачиваясь, спросила: — Там что-то есть? — Только железо, — ответила Вай в спину. — Оно молчит. Но я его слышу. — Я не вожу тебя за нос, — Кейтлин обернулась, замедляя шаг. — Я иду по следу. Ты идёшь со мной. По собственной воле. — По собственной воле, — повторила Вай. Голос — глухой, без интонации. — Ты вытащила меня из камеры, Кирамман. Не для того, чтобы я сидела в участке и полировала стул. Я тебе нужна. Ты мне нужна — чтобы не загреметь обратно. — Ты не обязана была идти. — А куда мне идти? — Вай остановилась. — В Заун? Чтобы Силко или его люди нашли меня в первый же день? Спасибо, нет. У тебя — чисто, сытно и есть оружие. Я тут, пока не придумаю, что делать дальше. Она снова сунула руку в карман. Пальцы зашевелились — перебирая что-то мелкое, металлическое. Кейтлин заметила это движение краем глаза — привычное, почти ритуальное. — Ты так и не выбросила этот хлам, — сказала Кейтлин без осуждения. — Это не хлам, — Вай сжала пальцы в кармане. Гайки звякнули. — Это единственное, что держит меня в реале. Без них я начинаю считать не железки — а дни. А дни кончились семь лет назад. Она смотрела вперёд, на особняк в конце улицы. В голосе проступило сомнение. «Закон равен для всех», — повторила она про себя слова, которые дала отцу. Они звучали всё фальшивее. — Ты сама-то в это веришь? — спросила Вай. Не насмешливо — просто спросила. — Должна, — ответила Кейтлин. — Если я перестану верить — кто тогда будет? Вай хмыкнула. — Ты действуешь в рамках закона? Кейтлин не ответила сразу. Её рука машинально коснулась планшета с ордером — там, под плащом. Пальцы задержались на потёртом кожаном уголке. «Ты не имеешь права отступать», — прочитала она про себя. Свои же слова. Написанные, когда она впервые надела эту форму. Когда ещё верила, что закон и справедливость — одно и то же. — Пока да, — Кейтлин развернулась и пошла дальше. — Надеюсь, что и дальше так будет. Они вышли на широкую улицу, обсаженную молодыми деревьями в кадках. Здесь пахло иначе — дорогой косметикой и свежей выпечкой из кондитерских. Кейтлин замедлила шаг. Огляделась. Никого. Только тени от крон ложились на мостовую причудливыми кружевами. — Ты знаешь, что произошло в День Прогресса? — спросила она, не глядя на Вай. — Откуда? Я в тот день сидела в камере и смотрела на трещину в стене. Но даже там слышала про взрыв. — Не взрыв. Кража. Со склада пропали три хекстековых кристалла. Нового поколения. Первые полностью стабилизированные образцы. Вай присвистнула — тихо, сквозь зубы. — Ты веришь в этот датчик? — спросила она. В голосе — не насмешка, горечь. — Правда веришь? Кейтлин не обернулась. Но шаг стал чуть твёрже. — Хекстек не врёт. — Хекстек — это магия, — Вай усмехнулась. — В Стиллвотере я тоже верила в расписание смены караулов. Думала, если запомню — выживу. Выучила все тайминги. Знала, когда охранник поворачивается спиной, когда у него перерыв, когда он проверяет дальнюю камеру. Гайки в кармане звякнули — она перебирала их сильнее, нервнее. — А потом поняла: запомнить мало. Надо ещё дожить до завтра. А расписание никто не отменял. Просто в один день охранник решил не поворачиваться. И я отсидела в карцере трое суток за то, что вышла из камеры на минуту раньше. — Датчик не охранник, — сказала Кейтлин. — Он не принимает решений. — Вот это и страшно, — Вай сжала винтик в кармане так, что костяшки побелели. — Он не принимает решений. А ты — принимаешь. И ведёшь меня за собой. Ты уверена, Кирамман, что мы идём туда, куда надо? — Я думаю, — Кейтлин остановилась, достала блокнот — потрёпанный, исписанный мелким почерком, — что у Талисов появился хекстек. Не тот, что идёт через официальные каналы. Свой. Теневой. Она пролистала несколько страниц, нашла нужную. — Три косвенных свидетельства. Два поставщика сырья, которые подтвердили — Талисы закупают компоненты в объёмах, превышающих официальную отчётность. Один инженер, который видел на их заводе образцы кристаллов с маркировкой, не совпадающей с реестром Совета. Она захлопнула блокнот, но пальцы задержались на обложке — на секунду дольше, чем нужно. «А ещё у меня есть датчик, собранный на коленке из бракованных деталей. И ордер, подписанный судьёй, задолжавшим Талисам половину состояния. И свидетель, который наверняка откажется от своих слов.» Кейтлин не произнесла это вслух. Проглотила. Как всегда. — И ты думаешь, они украли? — Вай скрестила руки на груди. — Я думаю, — Кейтлин убрала блокнот, — что у меня есть датчик, который ведёт в их особняк. И если я не проверю зацепку сейчас, завтра кристаллы могут исчезнуть. Или их перепрячут. Или уничтожат. А Совет не будет копать слишком глубоко. У Талисов слишком много влияния. — Потому что они построили этот город, — с отвращением произнесла Вай. — Я слышала эту песню. — Построили, — Кейтлин не обернулась. В голосе проступила горечь. — А теперь думают, что имеют право им владеть. «Как тюремщики, которые думают, что имеют право на мою жизнь», — подумала Вай. Не сказала. Гайки в кармане звякнули громче. — Потому что у них монополия на тяжёлую промышленность, — поправила Кейтлин. — И половина советников — их люди. Или должники. Или просто трусы. — А ты не боишься? Кейтлин посмотрела на особняк в конце улицы — массивный, тёмный, с башнями и шпилями. — Боюсь, — призналась она. — Но это не отменяет закона. Вай хмыкнула — почти уважительно. — Ты странная, Кирамман. — Я знаю. Они свернули в боковой переулок. Тени стало больше, воздух — прохладнее. Особняк нависал над ними массивной стеной без окон. — Ты знаешь, кто управляет миротворцами? — спросила Вай, не глядя на Кейтлин. — Формально — Совет, — ответила Кейтлин, проверяя карту. — Фактически — бюджетный комитет. А в бюджетном комитете… — Талисы, — закончила Вай. — Я знаю. Это они отправили меня в Стиллвотер. Она замолчала. Пальцы левой руки, сжатой в кулак, отбивали короткий ритм по бедру. Тук-тук. Тук-тук. Кейтлин заметила это — но не спросила. — Ты не можешь знать наверняка. — Могу, — отрезала Вай. — Маркус, который меня забрал, работал на них. Я потом узнала. Он приходил с их людьми, докладывал им. А они его прикрывали. Она снова сунула руку в карман — резче, чем раньше. Гайки звякнули. Пальцы зашевелились, перебирая металл. — Я сначала надеялась, — сказала она в пустоту. Голос стал тише, почти без интонации. — Думала, может, он просто выполнял приказ. Может, не знал. А потом один из надзирателей — старый, уже на пенсии — сказал мне: «Маркус твой на Талисов работает. Спит и видит, как в их кресло залезть». Вай усмехнулась. Коротко, без веселья. — Он не залез. Но меня не выпустили. Она замолчала. Сжала челюсть так, что желваки заходили. — В Стиллвотере я думала, что сгнию там. Не из-за решёток. Из-за того, что им всё равно. Я для них — никто. Статистика. Бумажка с номером камеры. Кейтлин ничего не сказала. Что она могла сказать? Что не все миротворцы такие? Что она вытащила Вай, рискуя карьерой? Всё это было правдой. Но Вай не нужны были слова. — Поэтому я здесь, — наконец сказала Кейтлин. — Не ради тебя. Ради себя. Чтобы доказать — закон есть закон. Даже для Талисов. Она сказала это твёрдо. Но её правая рука, лежавшая на карте, дрогнула. «Даже для Талисов», — повторила она про себя. «А если я ошибаюсь? Если кристаллы не там? Если я просто хочу, чтобы они были виноваты?» Вай посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Наивно, — сказала она. — Возможно. — Но я с тобой. Потому что… — Вай не закончила. Тряхнула головой. — Потому что некуда больше идти. Она вынула руку из кармана. На ладони — маленький, почерневший винтик. Сжала в кулаке, потом разжала. Положила обратно. — В Стиллвотере я думала, что если выйду — пойду в Заун. Найду Экко. Найду тех, кто остался. Скажу им… — она замолчала. Покачала головой. — А теперь не знаю, что им скажу. «Здравствуйте, это я, Вай, которая семь лет сидела в тюрьме, пока вы тут выживали»? Она посмотрела на особняк. — Так что да. Некуда больше идти. Только с тобой. Пока ты не придумала, куда меня деть. Они обогнули фасад и углубились в тень. Здесь было сумрачно даже в полдень — высокие стены, узкий проход, никакой зелени. — Талисы любят, чтобы всё было красиво снаружи, — заметила Кейтлин, проводя пальцем по шершавому камню. — А внутри, за фасадом… — Та же грязь, что и везде, — закончила Вай. Они прошли ещё немного. Кейтлин сверялась с картой, Вай следила за улицей. Тишина. Только где-то далеко, за стенами, играло пианино. — Слышишь? — спросила Кейтлин, замирая. — Что? — Вай нахмурилась. Прислушалась. Её пальцы, лежавшие на бедре, замерли. «Знакомая мелодия», — пронеслось в голове. Обрывок. Что-то, что она слышала давно. В Зауне. У Паудер. — Ничего, — сказала она. Но голос дрогнул. — Музыка, — Кейтлин прислушалась. — Оттуда. Она кивнула в сторону стены, за которой начиналось восточное крыло. — Может, у них вечеринка, — буркнула Вай. — Не похоже. Слишком тихо. И один инструмент. Кейтлин тряхнула головой, отгоняя мысли. «Неважно. Моё дело — кристаллы. Не то, кто играет на пианино в богатом доме среди дня.» Но мелодия не уходила. Она зацепилась где-то под рёбрами. Тихая, почти детская. «Почему она кажется мне знакомой?» — подумала Кейтлин. И сама себе ответила: «Потому что ты хочешь, чтобы это было знакомо. Потому что тебе нужно, чтобы за этой дверью была не просто кража, а…» Она не закончила. Они вышли на широкую улицу. Пахло дорогой косметикой и свежей выпечкой. — Ты знаешь, что произошло в День Прогресса? — спросила она, не глядя на Вай. — Откуда? Я в тот день сидела в камере и смотрела на трещину в стене. Но даже там слышала про взрыв. — Не взрыв. Кража. Со склада пропали три хекстековых кристалла. Нового поколения. Первые полностью стабилизированные образцы. Вай присвистнула — тихо, сквозь зубы. — И ты думаешь, что это Талисы? — Я думаю, — Кейтлин остановилась, достала блокнот, — что у Талисов появился хекстек. Не тот, что идёт через официальные каналы. Свой. Теневой. Она пролистала несколько страниц. — Три косвенных свидетельства. Два поставщика сырья, которые подтвердили — Талисы закупают компоненты в объёмах, превышающих официальную отчётность. Один инженер, который видел на их заводе образцы кристаллов с маркировкой, не совпадающей с реестром Совета. Вай скрестила руки на груди. Пальцы правой руки забарабанили по локтю — коротко, отрывисто. — Три косвенных свидетельства, — повторила Вай. — И ты называешь это уликами? — В Пилтовере это называется достаточным основанием для проверки. Я не судья. Я детектив. Моё дело — найти, а не приговорить. Вай хмыкнула, но спорить не стала. Кейтлин убрала блокнот. Посмотрела на особняк в конце улицы — массивный, тёмный, с башнями и шпилями. — Я не всегда была такой, — сказала она вдруг. — Я имею в виду — такой… одержимой. Её рука машинально коснулась кармана с блокнотом через ткань плаща. «Ты обещала отцу. Ты дала слово Кирамман.» Вай повернула голову. Не спросила — ждала. — В детстве я думала, что Пилтовер — это красивые здания и умные люди. Что Совет заботится о городе. Что закон защищает всех, а не только тех, у кого есть деньги. Мать говорила иначе, но я не слушала. Я была ребёнком. Она замолчала. Провела пальцем по шершавому камню стены. — А потом я выросла. И увидела, как трупы детей из Зауна вывозят в мешках через служебный выход больницы, потому что в парадный их нельзя — там ходят советники. И как Талисы голосуют за сокращение финансирования клиник, потому что «нет денег». А на следующий день их дочь устраивает бал в честь открытия нового завода. Голос её не повышался. Становился тише — и острее. — В тот день я дала себе слово. Не на бумаге. Не при свидетелях. Просто стояла у окна в участке, смотрела на этот бал, на эти огни, и сказала: «Пока я жива, закон будет работать для всех. Или я сдохну, пытаясь это доказать». Она произносит это с той же интонацией, с какой её мать когда-то стояла перед Советом и говорила: «Она ребёнок. Глупый, безрассудный ребёнок». Кейтлин помнит тот день. Помнит, как слова матери впивались в неё, как иглы. Она не злилась тогда. Она просто… поверила. Что она глупая. Что её мечты — не реальность. Что она ошибка, которую нужно исправлять. С тех пор каждый раз, когда она говорит «я должна», внутри неё звучит не её голос. Голос матери. Который говорит: «Докажи, что ты не та, кем я тебя назвала». Она доказывает. Каждый день. Каждую ночь. Каждым разбитым костяшком. Каждым трупом, который она не успела спасти. И ни разу за семь лет — ни разу — она не услышала: «Ты справилась. Я горжусь тобой». Поэтому она продолжает идти. Не потому что верит. Потому что если остановится — голос внутри скажет: «Я же говорила. Ты слабая». Она усмехнулась — коротко, без веселья. — Глупо, да? Детская сказка. Но это единственное, что у меня осталось. Вай молчала. Пальцы в кармане перебирали гайки. Металл тихо звенел о металл. — Знаешь, — сказала она наконец, — в Стиллвотере я тоже дала себе слово. Что если выйду — найду того, кто убил мою сестру, и убью его голыми руками. Она вынула руку из кармана. На ладони лежал почерневший винтик. — А потом я вышла. И узнала, что она не мертва. И что тот, кто её «спас» — Талис. И что теперь я должна… что? Благодарить его? Она сжала винтик в кулаке. — Слова — это просто слова, Кирамман. Клятвы — тем более. Важны только дела. Кейтлин посмотрела на неё долго. — Тогда мы с тобой в одной лодке, — сказала она. — Потому что я тоже не верю в слова. Только в дела. Она помолчала. — А потом я выросла. И увидела, как Талисы управляют этим городом. Не через Совет — через страх. Через монополию на металл, на оружие, на миротворцев. Они не избираются — они назначают. Они не договариваются — они диктуют. А Кирамманы… — она усмехнулась, — мы всегда были теми, кто говорит «нет». Даже когда это стоило нам места в Совете. Даже когда это стоило нам денег. Даже когда это стоило нам репутации. Кейтлин замолчала. Её рука машинально коснулась планшета с ордером. Пальцы задержались на уголке. — Отец учил меня, — сказала она тише, почти шёпотом. — «Закон равен для всех. Не для богатых. Не для сильных. Для всех». Я поклялась ему, что буду помнить об этом. Даже когда буду смотреть в лицо тем, кто этот закон попирает. Даже когда закон будет против меня. Пауза. Она убрала руку от планшета. — Иногда мне кажется, что я единственный в Пилтовере, кто помнит эту клятву. А иногда — что я сошла с ума. Но Кирамманы не отступают. И слова не нарушают. — Звучит как семейная легенда, — заметила Вай. — Это семейная правда, — отрезала Кейтлин. — Моя прабабка голосовала против закона о трудовых лагерях для Зауна. Её исключили из Совета. Мой дед публиковал статьи о коррупции в военных закупках — его газету закрыли, а его самого обвинили в клевете. Мать пыталась провести закон о медицинской помощи для нижнего города. Талисы провалили его. Просто не пришли на голосование. Сорок три советника ждали. Они не пришли. Потому что им было выгодно, чтобы Заун задыхался. Вай молчала. Её рука в кармане перебирала гайки. Металл звенел тихо, почти неслышно. — Они всегда так делают, — сказала она наконец. Не зло. Устало. — Давят, пока не перестанешь дышать. А потом говорят, что ты сам виноват. — И ты поэтому стала копом? — Вай прищурилась. — Я стала миротворцем, потому что кто-то должен был напомнить этому городу, что закон существует не только для богатых. А потом я открыла Хекстек. Она произнесла это с весом, как будто говорила не о научном прорыве, а о рождении ребёнка. — Мы с Мел. Она гений аналитики. Заунская сирота, которая выбилась в люди. Если бы не она, я бы возилась с этими формулами до сих пор. — Мы стабилизировали кристаллы, — сказала Кейтлин коротко. — Мел считала вероятности, я проверяла физику. А потом Талисы попытались это отобрать. Она посмотрела на Вай. Прямо. В глаза. — Ты не знаешь этого, потому что ты была в тюрьме. Но за неделю до того, как я вытащила тебя оттуда, я стояла перед Советом и доказывала, что Хекстек — не оружие. Что он может освещать дома. Лечить болезни. Талисы хотели ковать из него пушки. — И ты победила, — сказала Вай. — Одна. Против всего Совета. — Я победила. Совет проголосовал против Талисов. Патент остался у Кирамманов. А Талисы затаились. И ждали. — А теперь у них украденные кристаллы, — закончила Вай. — И твой датчик ведёт прямо в их особняк. Кейтлин тронула карман, где лежал датчик. Не ответила. — Ты думаешь, я гонюсь за славой? — спросила она, не оборачиваясь. — За деньгами? За властью? Вай молчала. — Я гонюсь за доказательством, — сказала Кейтлин. — Что Талисы не боги. Что они воруют. Что Пилтовер может быть устроен иначе. Без заводов, которые давят Заун ради прибыли. Без миротворцев, которые стреляют в протестующих, потому что им приказали. Она замолчала. Её рука, лежавшая на рукояти ружья, чуть заметно дрожала. — И поэтому ты взяла меня с собой? — спросила Вай. Кейтлин обернулась. Посмотрела на неё. — Я взяла тебя, потому что ты знаешь Заун. Потому что ты не боишься Талисов. И потому что если мы найдём там что-то, что ты не захочешь видеть, — ты не отвернёшься. Ты ударишь. А мне нужен кто-то, кто ударит. Вай посмотрела на неё долго. Пальцы в кармане замерли. — Ты поэтому меня вытащила? Чтобы я била? — Я вытащила тебя, потому что ты заслужила второй шанс, — сказала Кейтлин. — А умеешь ты бить или нет — это уже твоё дело. Вай усмехнулась. Криво, без веселья. — Ты странная, Кирамман. Говоришь о законе, а берёшь в напарницы уголовницу. Кейтлин не ответила. Развернулась и пошла вперёд — к особняку, к теням, к двери. Вай осталась на месте. На секунду. На две. Потом пошла следом. — Ладно, — бросила она в спину. — Побереги свои клятвы. Они мне ещё понадобятся. Кейтлин шла быстро, но без суеты. Поверх экипировки — старый тёмно-синий плащ. Под ним — кобура на левом бедре, подсумки, разгрузка. Снаружи не видно — только лёгкая угловатость силуэта. Бульвар спал. Фонари горели ровно, деревья в кадках подстрижены под один шар. Всё здесь было рассчитано, выверено, подогнано. Порядок, который не задаёшь вопросами. Порядок, который дышит тебе в затылок. «Талисы построили этот район. Каждый камень. Каждый фонарь. Каждую скамейку. Они не строили город. Они строили памятник себе.» — Закон — это не бумажка, — Кейтлин покачала головой. — Закон — это идея. Что справедливость возможна. Что слабых можно защитить. А иногда для защиты слабых нужны те, кто готов испачкать руки. Она посмотрела на свои руки — на кожаные перчатки, потёртые на костяшках. На правой, на указательном пальце, тёмное пятно. Чернила. Или кровь. Она не стала проверять. Тёмные башни особняка нависали над улицей. Вай покосилась на Кейтлин — та шла, не глядя по сторонам, челюсть сжата чуть сильнее, чем обычно. — Талисы? — спросила Вай. — Талисы, — коротко ответила Кейтлин. — Любят порядок. — Они любят, когда всё на своих местах. Даже люди. Вай усмехнулась. Её пальцы в кармане сжали винтик. — А если ты не на своём месте, — сказала она, — они тебя переставляют. Как фигуру на доске. Или убирают с доски. — Знаю. Поэтому я и здесь. Бульвар закончился — упёрся в глухую стену из серого камня. Кейтлин свернула в переулок. Здесь было тише. Холоднее. Шаги Кейтлин были почти бесшумными — она ставила ногу с носка, как учили годы патрулей. Плащ скрывал берцы почти до середины голени. Стены смыкались над головой. Ни одного эркера, ни одной лишней детали. Гладкий камень, строгие линии, окна — узкие, высокие, похожие на бойницы. Кейтлин достала датчик из внутреннего кармана плаща — маленький, плоский, с единственной голубой точкой на корпусе. В тусклом свете она замерцала. Рвано, как пульс перед приступом. Она сжала его крепче. Пластик нагревался. — Мы близко, — сказала она. Вай покосилась на датчик. — И что он говорит? — Что кристаллы здесь. — А если он врёт? — Хекстек не врёт. Он просто показывает. Вай замедлила шаг. Огляделась. — Здесь даже дышать по-другому. Кейтлин убрала датчик в карман. Не обернулась. — Это район Талисов. Они не любят, когда воздух тратят просто так. Она остановилась у стены, провела пальцами по камню — холодному, гладкому, без единой трещины. Потом посмотрела на пальцы — на них не осталось даже пыли. — Здесь нет места случайности. Каждый камень клали по чертежу. Каждое дерево сажали по линейке. Даже тени здесь падают под правильными углами. — И что? Красиво. — Это не красота. Это заявление: «Мы контролируем всё. Даже то, на что вы не смотрите». Она отступила от стены. — В Зауне хаос, потому что нет порядка. А здесь порядок, потому что нет хаоса. Талисы не строят — они вырезают. Каждую неровность. Каждого, кто не вписывается. — Как меня, — сказала Вай. Кейтлин замерла. Не обернулась. — Как тебя. И как сотни других. Которых они назвали «браком». Она снова достала датчик. На этот раз он не мерцал — он дрожал. Мелкая, навязчивая дрожь, которая передавалась пальцам, запястью, локтю. — Что? — спросила Вай. Датчик дрожал — и эта дрожь передавалась воздуху, камню. Вай вынула руку из кармана. Гайки остались там. Кейтлин смотрела на голубую точку. Та горела ровно — ни мерцания, ни пульсации. Просто свет. Холодный. Неумолимый. — Кристаллы близко, — наконец сказала она. — Очень близко. Она поднесла датчик к стене. Голубой свет стал ярче — на долю секунды, едва заметно. — Он реагирует на камень? — спросила Вай. — Он реагирует на хекстек. Камень просто не мешает сигналу. Она убрала датчик, но руку из кармана не вынула. Пальцы сжимали пластик так, что костяшки побелели. — Они не прячут кристаллы в подвале, — сказала она тихо. — Они прячут их там, где ходят сами. Где никто не будет искать. Вай закончила за неё: — …где они чувствуют себя в безопасности. Вай посмотрела на особняк. На тёмные башни. — А мы — нет. Мы здесь чужие. И они это знают. — Значит, нам нужно быть тише. И быстрее. Вай кивнула. Пальцы снова нащупали в кармане винтик — сжали, отпустили. — Веди, — сказала она. Они пошли к двери в конце переулка. — Ты знаешь, что творится в Зауне? — спросила Вай. — Я читаю отчёты миротворцев. — Отчёты врут. Там не «нестабильная ситуация». Там ад. Люди болеют. Дети не ходят в школу. Вода отравлена. А знаешь, что хуже всего? Не то, что они давят. А то, что они заставляют нас давить друг друга. Сами. Потому что если ты не ударишь первым — ударят тебя. И никто не придёт на помощь. Она сжала кулаки. — Талисы контролируют поставки угля и металла. Если Заун не платит — у них нет тепла. Если Заун бунтует — миротворцы Талисов зачищают кварталы. Не арестовывают. Зачищают. — Я знаю, — тихо сказала Кейтлин. — Ты знаешь, но ничего не делаешь. — Я делаю, что могу. Я провела три закона о гуманитарной помощи Зауну. Все три провалились. Я организовала проверку качества воды. Совет отклонил запрос. Я подала в суд на Талисов за незаконное использование миротворцев. Судья был назначен Талисами. Я проиграла. Но подала апелляцию. И буду подавать, пока не выиграю. Вай молчала. — Я не могу изменить всё. Но я могу поймать их на краже хекстека. Могу доказать, что они воруют у города. Могу заставить Совет их наказать. А если Совет не накажет — я расскажу газетам. И пусть Пилтовер увидит своё «железное величие» в грязи. Вай смотрела на неё. Долго. — Ты наивная, Кирамман, — наконец сказала она. В голосе не было насмешки. Только усталость. — Я упрямая, — поправила Кейтлин. — Это разные вещи. Она отвернулась к особняку. — Мать говорила, что Кирамманы не сдаются. Что если мы перестанем напоминать Пилтоверу о совести — город превратится в механизм. Бездушный. Жестокий. Эффективный. А я не хочу жить в таком городе. Вай смотрела на неё. — Ты правда веришь в то, что говоришь? Кейтлин повернулась к ней. — Я Кирамман. — И что это значит? Кейтлин посмотрела на особняк. — Это значит, что моя семья всегда была на стороне тех, кого давят. Заун? Мы пытались помочь. Талисы провалили наши законы. Рабочие на заводах? Мы пытались дать им право голоса. Талисы купили их профсоюзы. Женщины, дети, старики, которые умирают в трущобах? Мы открыли бесплатную клинику. Талисы перекупили здание и сделали из него казарму для миротворцев. Вай сжала кулаки. — И ты поэтому стала копом? Чтобы бороться с ними их же методами? — Я стала миротворцем, чтобы напомнить этому городу, что закон существует не только для богатых. А Хекстек я открыла, чтобы дать Пилтоверу шанс. Шанс стать другим. Не железным. Не давящим. Просто человечным. Вай смотрела на неё. Потом отвернулась к особняку. — Ты наивная, Кирамман, — повторила она. — Это одно и то же. — Нет, — сказала Кейтлин. — Наивные сдаются, когда видят правду. Упрямые — идут дальше. Вай усмехнулась. Криво, без веселья. — И поэтому ты взяла меня с собой, — сказала она. — Упрямая Кирамман и… — она запнулась, подбирая слово, — и кто я? Кейтлин посмотрела на неё. На шрамы. На татуировку под глазом. На сжатые кулаки. — Ты — человек, который потерял сестру, — сказала Кейтлин. — И который не смирился. А мне нужны те, кто не смирился. Вай долго молчала. Потом её пальцы в кармане разжались — гайки звякнули, рассыпаясь по подкладке. — Ладно, — сказала она. — Твоя взяла. Она посмотрела на особняк. — Но если ты врёшь насчёт сестры… если она там… если она жива, а ты знала и не сказала… — Я не знала, — перебила Кейтлин. — Клянусь своей клятвой. Вай усмехнулась. Коротко, без веселья. — Посмотрим, сколько твоя клятва стоит, — сказала она. И пошла вперёд. Вай хотела ответить. Открыла рот — и закрыла. Потому что Кейтлин попала в точку. Она не смирилась. Семь лет в тюрьме она не смирилась. Каждое утро просыпалась с мыслью: «Сегодня я найду способ выбраться. Сегодня я узнаю, кто убил Паудер. Сегодня я убью их». А потом — день, неделя, месяц. Ничего. Только стены. Только решётки. Только сны, в которых Паудер смеётся — громко, некрасиво, как гиена, — и Вай просыпается с мокрым лицом. — Я устала семь лет назад, — тихо сказала она. — В ту ночь, когда Экко сказал, что Паудер мертва. Я просто не заметила. Или не хотела замечать. Пальцы в кармане замерли. Вай вынула руку. Пустую. Посмотрела на ладонь — на шрамы, на старые мозоли, на пустоту. — Потом я начала считать. Дни в камере. Шаги конвоя. Удары сердца. Если считаешь — значит, ты ещё жив. Значит, ещё не сдохла. — А теперь? — спросила Кейтлин. Вай подняла голову. Посмотрела на особняк. — Теперь я просто иду. Не знаю куда. Не знаю зачем. Просто иду. Потому что если остановлюсь — упаду. Она снова сунула руку в карман. Нащупала винтик. Сжала. — В Стиллвотере я думала, что если выйду — всё станет ясно. Появятся цели. Враги. Смысл. А вышла — и поняла, что ничего не ясно. Только эта дурацкая железка в кармане. И ты, которая тащишь меня за собой. Она посмотрела на Кейтлин. Прямо. Без вызова. — Ты для этого меня взяла? Чтобы я не упала? Или чтобы ты сама не упала? Кейтлин не ответила сразу. Её рука, лежавшая на рукояти ружья, разжалась. Потом сжалась снова. — Не знаю, — сказала она наконец. — Может быть, и то, и другое. Пауза. — А может быть, просто не хочу быть одна, когда это случится. Вай долго молчала. Потом её пальцы в кармане сжали винтик в последний раз — и отпустили. — Ладно, — сказала она. — Идём. Она шагнула вперёд — не за Кейтлин, рядом с ней. И спросила, не глядя: — А ты боишься? Кейтлин не ответила. Только сжала рукоять ружья сильнее. — Тогда мы с тобой в одной лодке, — сказала Вай. И усмехнулась — почти без горечи. Она посмотрела на дверь в конце переулка. Кейтлин стояла рядом — неподвижно, глядя туда же. Её лицо было спокойным — слишком спокойным. Но Вай видела: пальцы, сжимающие датчик, чуть заметно дрожали. — Ты боишься? — спросила Вай. Кейтлин не ответила сразу. — Я боюсь не их, — наконец сказала она. — Я боюсь, что они правы. Что без всего этого — без порядка, без железа, без страха — Пилтовер рухнет. Она помолчала. — А если они правы — значит, моя семья боролась за ложь сорок лет. Вай не нашлась, что ответить. — Ты так и не сказала, — её голос был низким, почти без интонации. — Зачем ты это делаешь? Не «почему мы здесь». А зачем ты вообще этим занимаешься? Соваешь нос туда, куда тебя не просят. Рискуешь карьерой. Жизнью. Кейтлин остановилась. Обернулась. — Ты правда хочешь знать? Она смотрела на Вай долго. Потом перевела взгляд на дверь в конце переулка. — Моя мать говорила, что Кирамманы отличаются от других родов не деньгами и не властью. А тем, что мы задаём вопросы. Она сделала паузу. — Когда Талисы строили заводы, никто не спросил: «А куда пойдут отходы?» Когда они нанимали миротворцев, никто не спросил: «А кто будет контролировать их?» Когда они заняли места в Совете, никто не спросил: «А вы имеете право?» Голос её не повышался — становился тише, острее. — И каждый раз, когда они нас давили, Кирамманы задавали один вопрос: «А имеете ли вы право?» — и не получали ответа. Потому что у Талисов есть только один ответ: «Мы построили этот город». Кейтлин повернулась к Вай. — Я открыла Хекстек не для того, чтобы они ковали из него пушки. Я открыла его, чтобы в Зауне зажглись лампы. Чтобы дети перестали кашлять угольной пылью. Чтобы врачи могли использовать кристаллы для лечения. Она перевела дыхание. — А Талисы увидели только новый способ убивать. И когда я пришла в Совет с патентом, они попытались его отобрать. Не купить — отобрать. Просто потому что могли. Вай молчала. — Ты поэтому стала копом? — Я стала миротворцем, потому что кто-то должен был напомнить этому городу, что закон существует не только для богатых. А Хекстек я открыла, чтобы дать Пилтоверу шанс. Стать другим. Не железным. Не давящим. Просто человечным. Она помолчала. — Но чтобы дать шанс — нужно сначала отобрать монополию у тех, кто этот шанс уничтожает. Она кивнула на дверь. — Поэтому мы здесь. Не потому что я хочу им отомстить. А потому что если мы не заберём кристаллы сейчас — завтра они уже будут в новых пушках. И стрелять эти пушки будут в Заун. Вай смотрела на неё долго. Потом спросила тихо: — А если внутри — не пушки? Если там… кто-то? Кейтлин не отвела взгляда. — Тогда мы будем действовать по закону. Забирать кристаллы — и уходить. Без вопросов. Без допросов. Вай стояла к ней спиной. Плечи напряжены. — Ты сама-то в это веришь? — спросила Вай. — Что если за дверью кто-то — ты просто заберёшь кристаллы и уйдёшь? Не спросишь, кто он. Не попытаешься помочь? Кейтлин молчала. — Не знаю, — наконец сказала она. — Я никогда не была в такой ситуации. Но я знаю, что закон… — Закон, — перебила Вай, — это то, что посадило меня в тюрьму на семь лет. А Талисов — нет. Не верь в закон, Кирамман. Верь в себя. — Я настойчивая, — ответила Кейтлин. — Это разные вещи. Вай усмехнулась. Потом достала руку из кармана — пустую. Посмотрела на неё секунду. — Ладно. Настойчивая так настойчивая. Она повернулась к Кейтлин. Посмотрела прямо. — Но если за дверью окажется кто-то, кто не заслужил того, что с ним сделали… ты поможешь. Даже если закон будет молчать. Кейтлин сжала датчик в кармане. Потом кивнула. — Да, — сказала она. — Помогу. Вай долго молчала. Потом спросила: — А если закон не на твоей стороне? Если Талисы — и есть закон? Кейтлин посмотрела на неё. Спокойно. — Тогда закон придётся переписать. Кирамманы не сдаются. — Ты думаешь, я ради закона? — голос Вай вырвался внезапно, глухой, почти рычащий. — Я семь лет в камере гнила. Семь лет смотрела на одну трещину в стене и думала: «А она бы выжила, если бы я… если бы я тогда…» Она замолчала. Сжала челюсть. — Я считала дни по этой трещине. Каждое утро. Пока не перестала. Потому что если считаешь — значит, ждёшь. А ждать было нечего. — Я не знаю, зачем я здесь, Кирамман. Ты говоришь про закон, про справедливость, про Хекстек… А я просто иду. Потому что если остановлюсь — упаду. Кейтлин шла рядом, не оборачиваясь. Но Вай чувствовала — слушает. — Экко сказал мне, что она мертва. Я не видела тела. Не была на похоронах. Просто поверила. Вай вынула руку из кармана. На ладони лежал почерневший винтик. Она посмотрела на него — и сжала. — Если бы я не поверила, мне пришлось бы искать. А если бы искать — я бы сошла с ума. Или нашла бы. И то, и другое — смерть. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони. — А теперь ты говоришь, что кристаллы — в поместье Талисов. Что там кто-то делает для них оружие. Она запнулась. — Что там… она. Вай остановилась. Повернулась к Кейтлин. В тусклом свете уличного фонаря её лицо казалось высеченным из камня. — А если это она? Если там — она? Кейтлин не отвела взгляда. — Тогда мы заберём кристаллы и уйдём. Без неё. Вай усмехнулась. Криво, страшно, без веселья. — Ты не понимаешь, Кирамман. Если она там — и она жива… значит, она не захотела, чтобы её нашли. Значит, она выбрала их. А не нас. Она отвернулась. Пошла дальше, не дожидаясь ответа. — И это… это будет больнее, чем если бы она умерла. Вай замолчала. Кейтлин — тоже. Тишина повисла между ними — тяжёлая, густая. А потом датчик дрогнул. Не замерцал — дёрнулся в её руке. Коротко, резко, как живое существо, почуявшее опасность. Кейтлин вытащила его из кармана. Голубая точка пульсировала — рвано, часто, как сердце перепуганного зверька. — Он никогда так не вёл себя, — сказала Кейтлин. В голосе впервые проступил страх. — Что? — Вай напряглась. — Не знаю. Либо кристаллов много. Либо… они активированы. — Активированы? — Вай шагнула ближе. — Это опасно? Кейтлин не ответила. Смотрела на датчик. Тот больше не пульсировал — горел ровным, напряжённым светом, как глаз, который смотрит в упор. — Он затих. Значит, мы почти у цели. Она убрала датчик. Глубоко в карман. Вай посмотрела на дверь в конце переулка. — Тогда идём, — сказала она. Кейтлин молчала. — Я не знаю, что ты чувствуешь. И никогда не узнаю. Но я знаю, что если мы не сделаем это сейчас — ты будешь жалеть всю жизнь. Не за то, что нашла её. А за то, что не попробовала. Вай долго молчала. Потом её пальцы в кармане разжались — гайки звякнули, рассыпаясь по подкладке. — Ладно, — сказала она. — Попробуем. Она посмотрела на дверь. — Но если она там… если она жива… — Вай замолчала. — Я не знаю, что я сделаю. Может быть, ударю. Может быть, обниму. Может быть, просто упаду и не встану. Они шли молча. Тишина стала плотнее — не той, что была в начале пути, когда можно было обсуждать план и проверять датчик. Другой. Тяжёлой, как каменные стены, которые смыкались над ними. Кейтлин шла легко, почти не касаясь земли. Вай смотрела на свои старые, разношенные ботинки. Ей приходилось ставить ногу иначе, чтобы не стучать. Она не жаловалась. Но разница была. Вай смотрела на Кейтлин. На прямую спину, на размеренный шаг, на руку на рукояти ружья — не сжимала, не расслабляла, просто держала. — Талисы, — сказала Вай, когда они свернули в переулок. — Они тоже аристократы. Как и вы. Кирамманы и Талисы. Оба из Высшего Совета. — Мы не такие, — перебила Кейтлин. Голос стал жёстче. — Не такие, — согласилась Вай. — Ты мне уже объяснила. Твои — спасают бедных. Их — давят. — Я не говорю, что мы святые. Кирамманы тоже ошибались. Моя бабка голосовала за закон о трудовых лагерях. Мать потом всю жизнь это замаливала. Но мы пытаемся. Мы признаём ошибки. Мы меняемся. Кейтлин замолчала. Её рука на секунду коснулась кармана — там, где лежал блокнот. Потом упала. — Бабка умерла, так и не простив себя. Мать каждый год ездила в Заун. На те самые шахты. Стояла у входа и молчала. Слуги говорили, что она плакала. Я не видела. Кирамманы не плачут при свидетелях. — А Талисы… — Талисы не меняются, — закончила Вай. Кейтлин поправила плащ. Подол на секунду откинулся, обнажая кожаный пояс с подсумками и кобурой. — Ты всегда так ходишь? — спросила Вай. — Как? — Как на войну. Кейтлин одёрнула плащ. — Я иду на работу. Просто моя работа похожа на войну. Они шли по переулку. Тени становились гуще. Воздух — тяжелее. — Я не люблю аристократов, — сказала Вай в спину. — Всех. Твою семью — тоже. Но ты хотя бы не врёшь. Не притворяешься, что тебе не всё равно. И это… это почти нормально. — Почти? — Кейтлин усмехнулась. — Почти. Потому что ты всё равно одна из них. Из верхнего города. Ты не знаешь, каково это — мёрзнуть зимой, потому что уголь слишком дорогой. Не знаешь, каково это — бояться миротворцев. Не знаешь, каково это — хоронить детей, которые умерли от заражения крови, потому что в ближайшей больнице нет антибиотиков. Она замолчала. — Я хоронила не детей. Я хоронила сестру. Которой не было в гробу. Потому что тела не нашли. Она вынула руку из кармана. Посмотрела на ладонь. — Знаешь, что хуже гроба? Пустота. Когда нечего зарыть. Когда ты просто стоишь у камня с её именем и знаешь, что под ним — ничего. Ни костей. Ни праха. Ничего. Она сжала кулак. — А теперь оказывается, что она, может быть, жива. И всё это время была здесь. За этими стенами. Дышала тем же воздухом. А я — нет. Я дышала тюремной пылью и считала дни до смерти. Кейтлин молчала. — Но ты пытаешься понять. Ты слушаешь. Ты не отворачиваешься. И это больше, чем делают остальные. — Этого недостаточно, — тихо сказала Кейтлин. — Знаю. Но это начало. — Ты никогда не была в Зауне, — сказала Вай. Она вынула руку из кармана — пустую, сжатую в кулак. Потом разжала. На ладони ничего не было, но она смотрела на неё так, будто там лежала вся её жизнь. — А знаешь, чем пахнет утро в Зауне после ночного обстрела? — спросила она. — Горелым порохом. Кровью. И страхом. Не тем страхом, когда боишься за себя. А тем, когда боишься, что соседская девочка не вышла из подвала. Она снова сжала кулак. — Ты не знаешь этого запаха. Не знаешь, как он въедается в одежду, в волосы, в кожу. Как ты отстирываешь рубашку три раза, а она всё равно пахнет смертью. Я знаю. И моя сестра знала. А теперь она, наверное, забыла. Потому что здесь, наверху, не пахнет смертью. Здесь пахнет духами и свежей выпечкой. — Была, — сказала Кейтлин. — По делам. — По делам, — Вай усмехнулась. — Значит, ты видела его из окна патрульной машины. Или с моста, когда ветер дует с той стороны, и ты можешь не замечать запах, если зажать нос. Кейтлин остановилась. Повернулась к Вай. — Ты хочешь, чтобы я извинилась за то, что родилась в Пилтовере? — Нет. Я хочу, чтобы ты поняла: мы разные. Ты говоришь о законе, а я о выживании. Ты борешься за справедливость, а я просто пытаюсь не сдохнуть. И когда ты рассуждаешь о «правах» и «обязанностях», я слышу женщину, которая никогда не голодала по-настоящему. Кейтлин молчала. Её челюсть была сжата — едва заметно. — Я не говорю, что ты плохая, — продолжила Вай. — Ты, может быть, единственный коп в Пилтовере, который не берёт взятки и не закрывает глаза на трупы. Но ты — одна из них. Из тех, кто живёт наверху. Кто не знает, как пахнет утро в Зауне после ночного обстрела. Она сделала паузу. — И когда ты смотрит на меня, ты видишь не человека. Ты видишь дело. Проект. Способ доказать, что ты не как Талисы. Кейтлин смотрела на неё долго. Потом её рука, лежавшая на рукояти ружья, медленно разжалась. — Ты права, — сказала она тихо. — Я не знаю Зауна. Не знаю, каково это — терять семью из-за взрыва, которого можно было избежать. Не знаю, каково это — семь лет в тюрьме, когда тебя забыл весь мир. Она сделала шаг к Вай. — Но я знаю, каково это — быть Кирамман в Совете, где Талисы голосуют за Талисов, а остальные делают вид, что это демократия. Я знаю, каково это — смотреть, как твои законы проваливаются, потому что у тебя нет денег, чтобы продавить их. Я знаю, каково это — быть аристократкой, у которой от аристократии осталось только имя и гордость. Она коснулась воротника плаща — там, где под тканью скрывалась разгрузка. — Когда я надеваю эту форму, я не знаю, кто я. Кирамман, которая должна сидеть в Совете? Или миротворец, который должен ловить преступников? Или просто женщина, которая устала смотреть, как мир горит? А потом я перестаю думать. И просто делаю. Потому что если думать — сойдёшь с ума. Я знаю, каково это — не знать, кто ты. Своя среди чужих, чужая среди своих. Вай смотрела на неё. — И что мне с этого? — Ничего, — Кейтлин развернулась и пошла дальше. — Просто не надо делать вид, что я — идеальная мишень для твоей злости. Я здесь не для того, чтобы спасать тебя. И не для того, чтобы использовать. Я здесь, чтобы сделать свою работу. Вай долго смотрела ей в спину. Потом её пальцы в кармане разжались — гайки звякнули, рассыпаясь по подкладке. — И поэтому ты врёшь. В рапортах. В отчетах. Совету. Себе. Врёшь, потому что иначе не выжить. Кейтлин не обернулась. Но плечи её чуть опустились. — Да. Вру. Каждый день. Вай усмехнулась. — Тогда мы с тобой одного поля ягоды, Кирамман. Ты врёшь о том, что делаешь. Я — о том, кем была. Она шагнула вперёд — поравнялась с Кейтлин. — Ладно. Пошли работать. — А если эта работа убьёт нас? — Тогда умрём, — Кейтлин не обернулась. — Но не сегодня. Они остановились перед неприметной дверью из тёмного дерева, утопленной в стену. Кейтлин достала датчик — тот пульсировал ровно, напряжённо, как второе сердце. — Здесь, — сказала она. Пульсация исчезла. Точка не мерцала. Она просто горела — холодным, ровным светом. — Он затих, — сказала Кейтлин. — Значит, кристаллы здесь. В этой части здания. Вай посмотрела на дверь. На тёмное дерево. На петли, смазанные маслом. — Ты уверена? «Слишком тихо, — подумала она. — Слишком правильно. Как в Стиллвотере перед проверкой камер, когда знаешь, что за углом — дубинка.» Кейтлин поднесла датчик к двери. Голубой свет стал ярче — на секунду. А потом погас. Совсем. — Что… — начала Вай. — Он не сломался, — перебила Кейтлин. — Он просто нашёл цель. Она убрала датчик. Глубоко в карман. Он дрожал — слабо, но ровно. — Они здесь. Датчик не врёт. Она сжала датчик в кулаке. Пластик нагрелся — не от тепла её пальцев, от пульсации внутри. Живой. Она ненавидела это чувство — и не могла без него. Вай подошла ближе. Приложила ладонь к двери. — Ты уверена, что это чёрный ход? А не капкан? — Архитектурные планы тридцатилетней давности. Талисы не любят перестраивать старые здания. Дорого. — Ты поэтому не пошла к парадному? Потому что не уверена? — Потому что если я ошибусь, у меня будет время уйти. А если я права — у меня будет время найти кристаллы до того, как они вызовут подмогу. Она достала из кармана тонкую папку — кожаную, потёртую по краям. — А это? — Вай кивнула на папку. — Если кто-то остановит нас — это ордер. Подписанный, с печатью. Ограниченный, но его хватит, чтобы мы не попали в тюрьму. — А если проверят? — Надеюсь, не проверят. Она поправила лямку разгрузки под плащом. Вай покачала головой. — Ты сумасшедшая, Кирамман. — Я знаю. — Ты готова? — спросила Кейтлин. Вай не ответила. Смотрела на дверь. — Он не мог ошибиться? — спросила она. — Датчик? — Хекстек не ошибается. Он просто показывает. А что мы делаем с этим знанием — наша ошибка. Вай усмехнулась. — Моя жизнь — сплошная ошибка. Одна большая ошибка. Так что одной больше — не страшно. Пальцы в кармане разжались — гайки звякнули, рассыпаясь по подкладке. — Если там кто-то есть… — начала она. Она замолчала. Пальцы в кармане нащупали винтик — тот самый, первый. Сжали. Потом медленно отпустили. — Если там она, — сказала Вай уже тише, почти шёпотом, — я не знаю, что сделаю. Может быть, ударю. Может быть, обниму. Может быть, просто упаду и не встану. Она посмотрела на Кейтлин. Прямо. Без вызова. — Ты готова к такому? — Не стрелять первой, — закончила Кейтлин. Вай усмехнулась. — Ты меня плохо знаешь. — Знаю. Поэтому и говорю. Кейтлин перевела взгляд на дверь. Всё было готово. Всё, кроме неё самой. Она сделала вдох — глубокий, как перед погружением под воду. Выдохнула. Потом её рука легла на ручку — и замерла на секунду. Она не молилась. Не думала. Просто ждала, когда тело перестанет дрожать. Оно не перестало. Но она всё равно взялась за ручку. — Готова? Вай не ответила. Вместо этого она вынула руку из кармана — пустую — и положила её поверх руки Кейтлин на ручке. Не сжала. Просто положила. — Нет, — сказала она. — Но мы всё равно войдём. Кейтлин посмотрела на их руки — на свои пальцы в кожаных перчатках, на её — шрамированные, с разбитыми костяшками. Вместе они выглядели почти правильно. — Да, — сказала Кейтлин. — Войдём. Она повернула ручку. Дверь открылась. Кейтлин смотрела на дверь. Тёмное дерево. Тяжёлое. Старое. Ручка — медная, без блеска, натёртая пальцами тех, кто открывал её до них. Она знала эту дверь. Не конкретно эту — такие двери. Которые отделяют «своё» от «чужого». Которые не спрашивают, кто ты. Которые просто — закрыты. Вай стояла рядом. Чуть сзади, чуть справа — на расстоянии удара. Её дыхание было ровным, но Кейтлин слышала: не спокойным. Слишком ровным. — Ты слышишь? — спросила Вай. Кейтлин прислушалась. Ничего. Тишина. Абсолютная. Мёртвая. Как будто само здание затаило дыхание. — Ничего, — сказала Кейтлин. — Вот именно, — Вай мотнула головой. — В богатых домах всегда тихо. Как в клетке, когда птица уже смирилась. Пальцы в кармане сжали гайки. Вай смотрела на дверь. «Птица в клетке, — повторила она про себя. — Или та, кто клетку построил?» Кейтлин достала датчик в последний раз. Тот не светился. Холодный, тёмный, мёртвый пластик. — Разрядился? — спросила Вай. — Нет. Он просто сделал свою работу. Она убрала датчик. Глубоко в карман. Вай посмотрела на неё. — Ты боишься? Кейтлин не отвела взгляда. — Да, — сказала она просто. Вай кивнула. — Я тоже. Но мы всё равно войдём. Она вынула руку из кармана. Пустую. Посмотрела на ладонь — потом сжала в кулак. — Почему? — спросила Кейтлин. Вай посмотрела на дверь. — Потому что если не мы — то кто? Кейтлин молчала. Потом её рука, лежавшая на рукояти ружья, разжалась. Палец за пальцем. Она сделала шаг к двери. — Если мы войдём сейчас, — сказала она, не оборачиваясь, — назад дороги не будет. Для них. Для нас. Для всех. Она выпрямилась, поправила ружьё за спиной. Вай встала рядом — чуть сзади и сбоку. Плечи развернулись, центр тяжести сместился вперёд. Она была готова. Кейтлин протянула руку к двери. — Последний шанс. Если хочешь ждать здесь… — Я иду, — перебила Вай. — Кто-то же должен присмотреть, чтобы ты не вляпалась во что-нибудь. Она сунула руку в карман. Нащупала винтик — тот самый, первый, который нашла в камере. Сжала. Посчитала про себя: три секунды до того, как Кейтлин толкнёт дверь. Две. Одна. «Если мы войдём, — подумала она, — обратной дороги не будет.» Гайки звякнули. Она убрала руку из кармана. Кулак был пуст, но пальцы всё равно дрожали. Кейтлин кивнула. Её рука легла на медную ручку. Холодная. Гладкая. Как та, что она держала тысячу раз в участке, входя в камеры к подозреваемым. Но сейчас — по-другому. Сейчас она чувствовала, как за дверью бьётся чужое сердце. Или ей только казалось. Вай встала за её плечом. Не касалась — но Кейтлин чувствовала её тепло. Или напряжение. Или то, и другое вместе. Её рука, лежавшая на рукояти ружья, сжалась — и разжалась. Потом она поправила лямку разгрузки под плащом — машинально, привычно. Всё на месте. Всё готово. «Кроме меня», — подумала она. Но шагнула вперёд. Вай подошла ближе. Встала плечом к плечу. — Мы уже вошли, — сказала она. — С того момента, как переступили границу поместья. Кейтлин взялась за ручку. Медь была холодной. Но под холодом чувствовалось что-то ещё — тепло тех, кто держал её до них. Тех, кто входил в эту дверь с другими намерениями. Тех, кто не вышел. — Тогда... — начала Кейтлин. — Тогда не тяни, — закончила Вай. Кейтлин повернула ручку. Замок щёлкнул. Тихо. Почти ласково. Как будто дверь ждала их. Она толкнула створку. Она сунула руку в карман. Нащупала винтик — тот самый, первый, который нашла в камере. Сжала. Посчитала про себя: три секунды до того, как Кейтлин толкнёт дверь. Две. Одна. «Если мы войдём, — подумала она, — обратной дороги не будет.» Гайки звякнули. Она убрала руку из кармана. Кулак был пуст, но пальцы всё равно дрожали. Кейтлин кивнула. Её рука легла на медную ручку. Холодная. Гладкая. Как та, что она держала тысячу раз в участке. Но сейчас — по-другому. Вай встала за её плечом. Не касалась — но Кейтлин чувствовала её тепло. Или напряжение. Или то, и другое вместе. Её рука, лежавшая на рукояти ружья, сжалась — и разжалась. Она поправила лямку разгрузки под плащом. Всё на месте. Всё готово. «Кроме меня», — подумала она. Но шагнула вперёд. Вай подошла ближе. Встала плечом к плечу. — Мы уже вошли, — сказала она. — С того момента, как переступили границу поместья. Кейтлин взялась за ручку. Медь была холодной. Но под холодом чувствовалось что-то ещё — тепло тех, кто держал её до них. — Тогда… — начала Кейтлин. — Тогда не тяни, — закончила Вай. Кейтлин повернула ручку. Замок щёлкнул. Тихо. Почти ласково. Как будто дверь ждала их. Она толкнула створку.