Там, где зреет земляника

Вечернее солнце, густое, словно абрикосовый джем, ещё ласкало макушки вековых сосен, но в овраге, где притаился я, уже сгущались лиловые тени. Сердце колотилось где-то в горле, отбивая неровный ритм, пока я, пригибаясь к земле, пробирался вдоль глухого высокого забора. Я знал каждую щербинку в этих досках, каждый потайной лаз, невидимый для объективов, что хищными птицами застыли по периметру. Это была территория его. Запретный плод, манивший меня сильнее любой сладости — как земляника, что алела там, в идеально ровных грядках. Бесшумно скользнув в узкий проем между досками, я оказался в раю. Воздух здесь был пропитан влагой от огромного, переливающегося бирюзой бассейна и сладким, дурманящим запахом спелых ягод. Трехэтажный особняк из стекла и темного дерева надменно взирал на меня своими панорамными окнами, но я знал — ближайшие полчаса хозяин проводит время в другой части дома. Я изучил его распорядок так же досконально, как и систему безопасности. Я опустился на корточки, и сердце забилось уже не от страха, а от предвкушения. Пальцы сами потянулись к алым, прогретым солнцем ягодам. Первая, вторая, десятая… Сок брызнул на губы, сладость растеклась по языку, и я, забывшись, зажмурился от удовольствия. Я не просто ел, я упивался этим мгновением, чувствуя себя вором, похитившим чужое счастье. Моя собственная жизнь была пресной и серой, как больничные стены, а здесь, в этом запретном саду, всё было пропитано вкусом, цветом и ощущением опасной близости к Нему. Поглощенный своим маленьким пиршеством, я не сразу заметил, как предательски начал надуваться мой собственный живот. Сначала это было легкое, почти приятное распирание. Но потом, утробно и громко, словно гром среди ясного неба, в тишине сада раздалось глухое урчание. Я замер. За моей спиной, в паре метров, возвышался куст жасмина, но он не мог служить надежным укрытием. Живот, набитый немытыми ягодами, вздулся тугим, болезненным барабаном. Я положил на него ладонь, пытаясь унять бунт, но он лишь издал новую серию звуков — влажных, переливчатых, глубоких, словно там, внутри, перекатывались огромные каменные шары. Моя свободная футболка заметно натянулась, очерчивая внезапно округлившийся, напряженный живот. Я покраснел, чувствуя, как жар стыда заливает не только лицо, но и шею, спускаясь к ключицам. Я втянул его, как мог, но бурлящая, пенящаяся внутри масса не желала подчиняться. Мой живот, набитый сладким ворованным сокровищем, жил своей жизнью, громко и бесстыдно возвещая о моем присутствии. Я уже хотел отступить, скрыться в спасительной тени, как мои нервы, натянутые до предела, лопнули от неожиданного, почти невесомого прикосновения. Чьи-то пальцы — мягкие, теплые, но стальные в своей неотвратимости — сомкнулись на моем ухе. Не грубо, не больно, а как-то… интимно. Нежно. — Что это за явление на моем участке? Голос, раздавшийся прямо над моей макушкой, обрушился на меня водопадом раскаленного бархата. Низкий, грудной, обволакивающий, с ленивой томной хрипотцой. Мои глаза, до этого зажмуренные от ужаса, распахнулись. И я покраснел так, что, казалось, моя кожа сейчас задымится. Передо мной стоял ОН. Владелец дома, бассейна и земляники. Мужчина, чьи редкие появления у окна я караулил, чей профиль на фоне заката я рисовал в своих мыслях, когда не мог уснуть. Но реальность… Реальность оказалась божественной. Это была моя самая постыдная, самая сокровенная мечта, обретшая плоть. Он был полным. Мягким, монументальным, подавляющим. Его тело, облаченное в дорогую, но явно домашнюю одежду, казалось воплощением довольства и сытой, властной неги. Свободные брюки и простая, непозволительно белая футболка, которая предательски задралась, когда он слегка наклонился ко мне. Мой взгляд, помимо воли, прилип к открывшемуся фрагменту его тела. Полоска бледной, нежной, бархатистой на вид кожи, под которой угадывалась податливая, живая мягкость. И над поясом брюк, под этой вздернутой футболкой, нависал он — огромный, мягкий, манящий живот. Не обрюзгшая гора плоти, а вальяжный, полный достоинства холм, обтянутый тканью. Очертания его глубокого пупка угадывались даже под белой футболкой. Он был прекрасен. И в этот момент, когда мой собственный вздутый, юный, набитый земляникой живот предательски заурчал снова, приветствуя своего господина, я понял, что пропал. — Где ваши родители, молодой человек? — его карие, сейчас зло прищуренные глаза, спрятанные за стеклами очков на тонкой золотой цепочке, изучали меня с уничижительным интересом. Очки и правда были невероятно дорогими — я разбирался в таких вещах, привык оценивать стоимость статусных безделушек в своем прежнем мире. — Что это за наглость? Может, мне подать заявление в полицию о хищении моего имущества? Я попытался отшатнуться, но его пальцы, всё еще сжимавшие мое ухо, потянули меня обратно. Инерция толкнула меня вперед, и мои руки, выставленные в инстинктивной попытке защититься, уперлись прямо в него. В мягкий, податливый, но в то же время упругий и живой живот под белой футболкой. Мои ладони утонули в этом теплом, невероятном изобилии плоти. Сквозь тонкую ткань я ощутил жар его кожи, почувствовал, как под моими пальцами колыхнулась эта огромная, мягкая масса в такт его дыханию. — Нет! — мой голос сорвался на жалкий, почти собачий скулеж. — Господин, пожалуйста, не надо… Мне очень стыдно… Я… Пожалуйста… Умоляю… Слова вырывались из меня хриплым, сбивчивым шепотом. Я умолял о пощаде, стоя перед ним, пунцовый от стыда, с перепачканными земляничным соком губами, с моим позорно округлившимся, урчащим животом, и прикасаясь к нему, к его мягкой, манящей плоти. Стыд и возбуждение сплелись во мне в тугой, обжигающий узел. Мой предательский живот, словно вторя моим мыслям, издал очередную глубокую, переливчатую руладу. Я чувствовал, как мои пальцы, утонувшие в его мягком животе, слегка дрожат. Мужчина вздохнул. Его тяжелый, грудной вздох отозвался вибрацией в моем собственном теле. Он мягко, но безжалостно перехватил меня за талию, разворачивая лицом к дому. Его рука, широкая и горячая, легла на изгиб моей поясницы, фиксируя, словно я был пойманным зверьком. Я почувствовал, как моя спина почти касается его груди, и от этой близости у меня перехватило дыхание. — Сколько вам лет? — его голос снова обжег мне ухо. — Мне 27. И я довольно богат, как вы, наверное, заметили, раз так старательно обходили все камеры. Почему они вас не зафиксировали, а? Он говорил это с холодной насмешкой, но его рука на моей талии не дрогнула, продолжая удерживать меня на месте, в миллиметре от его большого, мягкого, как облако, тела. Я чувствовал жар, исходящий от его массивной фигуры, и этот жар, смешанный со сладким, земляничным бунтом в моем собственном вздувшемся животе, рождал во мне панику и странное, болезненное влечение. — Я заметил это по огромному бассейну, огромному участку, трёхэтажному дому и… — я вдохнул, чувствуя, как натянулась кожа на моем круглом, тугом животе, — у вас даже очки на цепочке невероятно дорогие! Моя попытка дерзить, такая жалкая и запоздалая, вызвала лишь новую вспышку гнева в его карих глазах. — Очень смешно, — процедил он, и от этого тона у меня по позвоночнику пробежал холодок. — Отвечайте на вопрос, или я вызову полицию. — А вы имеете право?.. — прошептал я, цепляясь за последнюю соломинку. — Естественно, — его губы растянулись в улыбке, которая не предвещала ничего хорошего. — Незаконное проникновение на частную территорию, взлом или обход системы видеонаблюдения, а вы, очевидно, знали, где и как они расположены, и поедание моих ягод. Этого достаточно для начала разбирательства. Он склонился еще ниже, и его дыхание коснулось моей макушки. Его собственная грудь и огромный мягкий живот почти касались моей спины. Мой же живот, маленький и тугой, набитый его ягодами, жалобно заскулил, издав новую порцию бурлящих, мокрых звуков. — Мне 16… — выдохнул я, сдаваясь. — Я Джокер… Повисла пауза. Я чувствовал, как его тело, это мягкое, подавляющее великолепие за моей спиной, сотрясается от беззвучного смеха. — Очень приятно, Федор, — произнес он с уничтожающей иронией. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на перепачканных губах, а затем опустился ниже, туда, где моя футболка безобразно топорщилась, обтягивая вздутый, набитый ягодами живот. В тот же момент живот вновь предал меня, издав глубокий, гортанный звук, перекатывающийся внутри, словно волны в море. Я инстинктивно обхватил его руками, пытаясь унять, спрятать, сжать этот позорный, громкий шар. — Ягоды вы, похоже, не мыли, и у вас вздутие, — констатировал он тоном врача. Его ладонь, та, что всё еще лежала на моей талии, чуть сжалась. — Идёмте в дом. Это был не вопрос и не предложение. Это был приказ. И я, с моим предательским, бурлящим, круглым от его земляники животом, и с сердцем, колотящимся где-то в районе моего собственного распухшего нутра, послушно шагнул вперед, чувствуя, как его тяжелая, горячая рука направляет меня в сторону огромного, сияющего в лучах заката дома. Его мягкий, огромный живот снова невольно коснулся моей поясницы, и я прикусил губу до крови, осознавая, что эта глава моей жизни, начавшаяся как забавное и постыдное приключение, обещает быть самой опасной и влекущей из всех.