Там, где зреет земляника

Дом встретил меня прохладой кондиционеров и запахом дорогой кожи. Мои шаги гулким эхом разносились по коридору с панорамными окнами, за которыми угасал закат. Точнее, это были мои шаги и его — тяжелая, уверенная поступь за моей спиной. Его рука больше не касалась моей талии, но я кожей чувствовал исходящий от него жар. Мой живот, всё ещё вздутый тугим, болезненным куполом, продолжал издавать тихие, жалобные звуки. Казалось, он жил своей жизнью — требовательной, испуганной, предательски громкой. Я пытался прикрыть его ладонями, но пальцы дрожали, а футболка предательски натягивалась, очерчивая каждое движение внутри этого бурлящего котла. Стыд накрывал волнами, но где-то под ним, в самой глубине, тлело что-то еще. — Сюда, — бархатный голос разорвал тишину. Он указал на дверь слева. Я повиновался, шагнув в просторную кухню, больше похожую на футуристическую лабораторию. Черный мрамор, стальные поверхности, приглушенный свет. Всё кричало о богатстве, которое я успел оценить еще снаружи. Он прошел к шкафчику, и я невольно залюбовался тем, как двигается его тело. Мягкое, массивное, но в каждом жесте сквозила ленивая, гипнотическая грация. Под белой футболкой перекатывались волны податливой плоти, а когда он потянулся к верхней полке, подол задрался особенно высоко, обнажая широкую полосу бледной кожи над поясом брюк. Его живот нависал над ремнем вальяжной, тяжелой складкой. Мой рот наполнился слюной. Я тут же опустил взгляд, чувствуя, как краснеют кончики ушей. Мой собственный, набитый ягодами живот ответил на это зрелище протяжным, бурлящим стоном. — Садитесь, — он кивнул на высокий барный стул. — Сейчас заварю то, что приведет ваш желудок в порядок. И заодно подлечит вашу наглость. Я забрался на стул, чувствуя себя выставленным на всеобщее обозрение. Ноги не доставали до пола, и я по-детски болтал ими, пока он колдовал над чайником. От движения мой живот сжался, издав новую порцию утробных, влажных звуков. Я обхватил его руками, пытаясь утихомирить, вжать обратно, спрятать этот позорный, бурлящий шар. Он повернулся. В его руках дымилась белая чашка. Он поставил её передо мной. Мятный пар ударил в нос, и желудок тут же отозвался — на этот раз не бурным протестом, а благодарным, тихим урчанием. — Пейте. Медленно. Маленькими глотками. Я обхватил горячую чашку ладонями и сделал глоток. Жидкость обожгла горло и пролилась в мой измученный живот, который тут же скрутило новой, но уже менее болезненной судорогой. Я зажмурился, пережидая её. Когда я открыл глаза, он стоял прямо передо мной. Его огромный, обтянутый белой тканью живот оказался ровно на уровне моего лица. Так близко, что я видел каждую складочку на футболке, каждое движение его дыхания, от которого эта мягкая, живая гора мерно вздымалась и опускалась. Я почувствовал запах — не духов, а его запах. Теплый, с легкой древесной ноткой. От него пахло властью и покоем. — Итак, Джокер, — произнес он, и от звука этого имени, произнесенного его голосом, по моей спине побежали мурашки. — Объясните мне, юный Джокер, зачем вы проникли на мою территорию. Он оперся руками о стойку по обе стороны от меня, запирая в ловушку. Я оказался между его рук, перед стеной его живота. Бежать было некуда. Дышать становилось всё труднее. Мой взгляд, как загипнотизированный, скользил по очертаниям его глубокого пупка, что угадывались под тканью. — Я… — голос сорвался. — Я просто хотел земляники. — Ложь, — его голос был мягок, но в нем звенела сталь. — Вы следили за домом. Вы знали о камерах. Это не просто «хотел земляники». Вы искали внимания. Моего внимания. Не так ли? Мое сердце забилось так быстро и громко, что, казалось, его удары заглушают даже урчание в моем животе. Он попал в точку. В самое больное и постыдное место. Паника начала подниматься из глубины, сковывая горло ледяными пальцами. Дыхание перехватило. Я начал задыхаться, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Стены кухни поплыли перед глазами. Мой живот скрутило новым спазмом — на этот раз не от ягод, а от ужаса. Я вцепился руками в столешницу, чувствуя, как мир уходит из-под ног. И тут я почувствовал прикосновение. Его рука, широкая и невероятно горячая, легла мне на затылок. Пальцы мягко, но настойчиво надавили, заставляя наклонить голову вперед. И прежде чем я успел осознать, что происходит, мое лицо уткнулось прямо в его живот. В эту податливую, невероятно мягкую, обтянутую хлопком плоть. Я замер. Всхлип застрял у меня в горле. Это было не грубо, а наоборот — успокаивающе. Мой нос утонул в складках его футболки, вдохнул его запах. Мое залитое слезами лицо прижималось к теплой, живой подушке его живота, и эта близость, это всепоглощающее ощущение чужого, такого желанного тела, остановило паническую атаку так же резко, как и началось. Я слышал, как бурлит и переваривается мой собственный ужин, как жалобно стонет мой набитый ягодами живот. И в то же время я слышал и чувствовал его. Глубокое, ровное дыхание, от которого весь этот огромный, мягкий мир под моей щекой поднимался и опускался. Где-то глубоко внутри его живота тоже тихо, умиротворенно урчало. Это было самое интимное, самое странное и самое успокаивающее, что я когда-либо испытывал. Два живота — один юный, вздутый, бурлящий от стресса и ягод, и второй — огромный, мягкий, полный сытой, властной неги — словно общались друг с другом на каком-то неслышном, утробном языке. — Т-ш-ш, — его голос раздался откуда-то сверху, обволакивая бархатом. — Тише. Вот так. Дышите. Не лицом, Джокер, легкими. Я послушно сделал вдох, чувствуя, как его живот мягко сопротивляется моему нажатию. Выдох. Мое собственное нутро ответило ему новым, но уже более спокойным переливом. — Вы не воровством занимались, — продолжал он, и его рука всё ещё лежала на моем затылке, удерживая меня в этом сладком, постыдном, спасительном плену. — Вы искали твердую руку. Структуру. Вы хотели, чтобы вас поймали. Правда, Джокер? Правда. Боже, он был прав. Я не мог вымолвить ни слова, только кивнул, всё еще уткнувшись лицом в мягкую, теплую гору его живота. Мои руки, до этого безвольно висевшие, сами собой поднялись и легли на этот живот. Я не обнимал его, нет. Я просто касался. Кончиками пальцев я чувствовал жар его кожи сквозь тонкий хлопок, ощущал, как колышется эта податливая, необъятная плоть. Он слегка отстранился. Я поднял заплаканные, красные глаза. Он смотрел на меня сверху вниз, его очки на цепочке чуть покачивались. В его карих глазах больше не было злости. Только глубокий, изучающий интерес. Я инстинктивно погладил его живот, там, где ткань натянулась сильнее всего. Кончики пальцев обвели невидимый контур его пупка, и я почувствовал, как мышцы под моей ладонью едва уловимо дрогнули. — Я… простите, — прошептал я, убирая руки. — Простите, господин. — Джокер, — он склонил голову набок. — Я не вызываю полицию. Но вы должны мне объяснение. И, возможно, отработаете съеденные ягоды. Ваш… громкий друг, — он кивнул на мой живот, который тут же издал тихий, смущенный звук, — говорит мне, что на сегодня с дегустацией чужого урожая покончено. Я нервно усмехнулся, и от этого движения мой живот снова жалобно заурчал. Я обхватил его руками. Горячая волна стыда снова накрыла меня с головой, но уже не удушающая, а почти приятная. От мятного чая внутри начало разливаться тепло, спазмы понемногу отпускали. Но мой живот всё еще оставался круглым, тугим барабаном, и каждое его урчание теперь казалось не стоном боли, а смущенным признанием в содеянном. — Допивайте чай, — он кивнул на чашку и развернулся, чтобы налить воды в стакан. Я смотрел на его широкую спину, на то, как мягко и вальяжно двигается его тело. Брюки плотно облегали его бедра, а над ремнем, даже со спины, угадывалась мягкая складка его живота. — Потом я провожу вас в гостевую ванную. Вам нужно умыться. И мы спокойно, в гостиной, обсудим ваше наказание. Наказание. Это слово прозвучало в его устах не угрозой, а обещанием. Я сделал глоток чая, чувствуя, как тепло разливается по телу, достигая самого низа моего бурлящего живота. Там, внутри, всё сжалось в новом, доселе незнакомом мне предвкушении. Я зажмурился и снова увидел перед собой его огромный, мягкий живот, в который меня только что так бесцеремонно уткнули. Мои пальцы всё ещё помнили жар и податливость этой плоти. Я сглотнул. Мятный чай закончился. Первая глава моего знакомства с ним — тоже. Но что-то подсказывало мне, что настоящая история только начинается. История, в которой животы — и мой, вечно голодный и бунтующий, и его, огромный, мягкий, как главный символ его власти и неги, — будут играть куда более важную роль, чем я мог себе представить. И от этой мысли мой живот снова заурчал — тихо, задумчиво, словно соглашаясь.