Обратная сторона

Пустота схлопнулась. Кацуки Бакуго — настоящий, боевой, с взрывами в ладонях — даже не успел выдохнуть. Белый свет моргнул последний раз, и сознание провалилось в вязкий кисель чужой памяти. Чужой жизни. Чужой правды. Он забыл пустоту. Забыл Юдая. Забыл, что был кем-то другим минуту назад. Он просто открыл глаза. --- Событие второе: Начальная школа, 7 лет — Каччан! Каччан, смотри! Кацуки обернулся. За его спиной, запыхавшись, бежал зелёный мальчик с дурацкой улыбкой и блокнотом в руках. Изуку. Деку. Кацуки поморщился. Не то чтобы он его ненавидел. Пока нет. В семь лет Изуку был просто… липким. Вечно рядом. Вечно что-то записывает. Вечно смотрит на него снизу вверх, как на что-то невероятное. — Что тебе, Деку? — спросил Кацуки. В голосе уже прорезалась привычная грубость, но без огня. Пока без огня. — Я записал всех героев с огненными причудами! — Изуку раскрыл блокнот, ткнул пальцем в кривые каракули. — Смотри, тут четырнадцать имён. Но я думаю, что твоя причуда будет круче всех! Кацуки взял блокнот, пролистал пару страниц. Рисунки. Заметки. Какие-то глупые схемы боя. Он вдруг почувствовал раздражение. Сильное, необъяснимое. Будто что-то внутри сказало: «Он слишком близко. Слишком много знает. Избавься от него». Но это же просто Изуку. Тупой Деку. Сосед. Друг. — Изуку, — сказал Кацуки и сам удивился мягкости своего голоса. Он хотел сказать что-то ещё. Хотел вернуть блокнот и уйти. Хотел не замечать, как внутри закипает чужое, непрошеное, неправильное. Но следующее слово вылетело само: — …ты бесишь. Кацуки моргнул. Это… не то, что он планировал. — Прости? — Изуку поднял глаза. — Я говорю, ты бесишь, Деку. Вечно ты со своим блокнотом. Думаешь, если запишешь меня, то станешь таким же, как я? Кацуки услышал свои слова и содрогнулся. Зачем? Зачем он это говорит? Изуку просто радовался. Просто хотел поделиться. Но внутри, где-то глубоко-глубоко, шевельнулось чужое присутствие. Будто кто-то другой водил его языком. Будто кто-то очень сильный и очень злой шептал: «Так надо. Так правильно. Он слабый. У него нет причуды. Ему не место рядом с тобой». — Каччан… — Изуку опустил блокнот, улыбка сползла с лица. — Я просто хотел… — Ничего ты не хотел. — Кацуки толкнул его в плечо. Несильно. Так, чтобы споткнулся. — Ты просто ничтожество, Деку. Без причуды. Без всего. И твои записи никому не нужны. Изуку промолчал. Поднял блокнот с земли, отряхнул. В глазах стояли слёзы, но он не плакал. Просто смотрел на Кацуки и молчал. И от этого молчания Кацуки стало ещё хуже. «Прекрати, — сказал кто-то внутри. Голос этот был тихим, чужим, но очень знакомым. — Прекрати, идиот. Не делай ему больно». Кацуки замер. Голос? У него в голове? Он тряхнул головой, огляделся. Никого. Только они двое в переулке. — Чего уставился? — рявкнул он, пряча растерянность за злостью. — Проваливай, Деку. Изуку развернулся и пошёл. Мелкими шагами, низко опустив голову. Блокнот прижимал к груди, как щит. А Кацуки стоял и смотрел ему вслед. Внутри всё кипело. Не только привычная злость — что-то ещё. Горечь. Стыд. Но стыд быстро превращался в злость. На кого? На Изуку? На себя? На того, кто шептал в голове «прекрати»? — Это просто Деку, — сказал себе Кацуки. — Он заслужил. Но голос в голове не утихал. --- Три года спустя. 10 лет Ситуация стала хуже. Кацуки не мог остановиться. Каждый раз, когда он видел Изуку — на перемене, после уроков, во дворе — внутри включалось что-то механическое. Рот открывался сам. Слова лились сами. Грязные, злые, унизительные. «Отвали, Беспричудный». «Не смотри на меня своими щенячьими глазами». «Что ты там записываешь, Деку? Надгробную речь?» «Ты вообще зачем в школу ходишь? Всё равно героем не станешь». Изуку молчал. Терпел. Иногда пытался что-то ответить, но Кацуки перебивал, и Изуку замолкал. И каждый раз, после каждого такого разговора, Кацуки чувствовал себя дерьмом. «Не надо, — шептал тот чужой голос. — Он же твой друг. Он единственный, кто всегда с тобой. Ты потом пожалеешь. Ты уже жалеешь. Остановись». Но Кацуки не мог. Как будто кто-то написал сценарий, а он — актёр, который не имеет права на импровизацию. Каждое слово, каждый взгляд — всё шло по накатанной. По какой-то ужасной, липкой колее. Иногда, по ночам, он лежал в кровати и прокручивал в голове прожитый день. И думал: «Зачем я это сказал? Почему просто не прошёл мимо?» Утром всё повторялось. «Ты идиот, Бакуго, — говорил ему внутренний голос. — Ты самый настоящий идиот». Кацуки соглашался. Но ничего не менял. Потому что, когда он пытался сказать Изуку что-то нормальное, слова застревали в горле. Будто кто-то перекрывал кислород, пока он не скажет то, что от него ждут. Что-то грязное. Что-то больное. — Деку, — сказал он однажды, подойдя к нему в пустом классе. Изуку вздрогнул, попятился к стене. В глазах — страх и надежда одновременно. Кацуки знал этот взгляд. Изуку всегда надеялся, что Кацуки подошёл извиниться. — Просто… — Кацуки сжал кулаки. Он хотел сказать: «Просто держись от меня подальше, ради твоего же блага». Потому что чем дальше, тем больнее он будет делать. — Просто ты никчёмный, — выплюнул рот. — И никогда не изменишься. Кацуки видел, как гаснут глаза Изуку. И ненавидел себя за это. Но ничего не мог поделать. --- День у окна. 13 лет Кацуки знал, что это случится. Знал за минуту. За час. За день. Он лежал на кровати и смотрел в потолок, когда понимание пришло — холодное, липкое, неизбежное. Завтра. Завтра он скажет это. Те слова. Он уже знал, какие именно. Изуку будет стоять у окна. Тетрадь будет гореть. Кацуки попытался уговорить сам себя. «Не ходи в школу. Скажи, что болеешь. Просто не иди». Но утром ноги понесли его сами. Он шёл по коридору, чувствуя, как тяжелеют руки. Как рот наполняется чужими, готовыми вылететь словами. Как внутри, глубоко, кто-то отчаянно кричит: «Пожалуйста. Только не это. Я не хочу. Я не хочу делать ему больно. Он же ни в чём не виноват. Он просто слабый, но это не его вина. Пожалуйста». Вот они. Школьный коридор. Юдая здесь нет — в этом мире Юдая нет вообще. Есть только Изуку. Стоит у окна, перебирает страницы блокнота. Солнце светит ему в зелёные волосы. Он не подозревает ничего. — Деку. Изуку обернулся. Улыбнулся. Эта дурацкая, доверчивая, открытая улыбка. Кацуки почувствовал, как внутри что-то оборвалось. «Не надо, — взмолился тот голос. — Не надо, Бакуго, умоляю, не надо». Но рука уже тянулась к блокноту. Пальцы сжимали обложку. Изуку не сопротивлялся — он привык, что Кацуки берёт его вещи. — Это что? — спросил Кацуки, пролистывая страницы. Он видел эти страницы сотни раз. Рисунки. Заметки о героях. О нём, Кацуки. О его причуде. О том, какой он крутой. «Он твой фанат, идиот. Твой самый преданный фанат. Он верит в тебя. Не делай этого». — Твои мечты, Деку? — услышал Кацуки свой голос. Жёсткий, насмешливый. Изуку потупился. — Стать героем? Ты, Беспричудный? «Остановись. Пожалуйста. Просто отдай блокнот и уйди». Кацуки чиркнул пальцем по краю страницы. Причуда отозвалась мгновенно — маленькая искра, потом огонь. Бумага загорелась быстро. Жёлтое пламя побежало по рисункам, пожирая героев, заметки, мечты. Изуку вскрикнул. — Нет! Каччан, пожалуйста, не надо! Он потянулся к блокноту, но Кацуки оттолкнул его. Легко. Изуку ударился плечом о стену. Смотрел широко открытыми глазами, как его жизнь горит в чужих руках. «Выбрось его в окно, — приказал внутренний механизм. — Как в прошлый раз. Как ты делал всегда». Кацуки шагнул к окну. Блокнот горел, обжигал пальцы, но он не чувствовал боли. Только холод внутри. И чужой голос, уже сорванный от крика: «НЕТ! НЕ ВЫБРАСЫВАЙ! ОТДАЙ ЕМУ! ОСТАНОВИСЬ!» Он распахнул створку. Швырнул пылающий блокнот вниз. Тот перевернулся в воздухе, рассыпая пепел, и шлёпнулся в придворный пруд. Ряска сомкнулась над обугленными страницами. Изуку смотрел в окно. Молча. Не плакал. Кацуки смотрел туда же. Внутри кто-то бился в агонии. Но лицо оставалось каменным. — Ну что, Деку, — сказал рот, не спрашивая разрешения у того, кто жил внутри. — Понял теперь своё место? Изуку молчал. Кацуки развернулся. Уже знал, что скажет дальше. Пытался зажать себе рот — физически, ладонью, — но рука не слушалась. Она висела вдоль тела как чужая. — Знаешь, — продолжил он, глядя в сторону, не на Изуку. Не мог на него смотреть. — Если так хочешь стать героем… есть другой способ. «НЕТ. ЗАТКНИСЬ. НЕ ГОВОРИ ЭТОГО. НЕ ГОВОРИ. Я ТЕБЯ УМОЛЯЮ, НЕ ГОВОРИ ЭТИ СЛОВА». Но рот уже открылся. — Спрыгни с крыши ласточкой. Может, в следующей жизни родишься с причудой. Слова повисли в воздухе. Изуку стоял у стены, белый как мел. Смотрел на Кацуки так, будто видел его в первый раз. Не как друга. Не как кумира. Как чудовище. А внутри Кацуки, там, где никто не видел, кто-то разрыдался. Тот, кто настоящий. Тот, кто хотел всё исправить. Тот, кто помнил — странное, необъяснимое, невозможное — каково это, слышать такие слова в свой адрес. Но лицо Кацуки не дрогнуло. — Не смотри на меня так, Деку. Ты сам виноват. Он развернулся и вышел из класса. Шёл по коридору. Медленно. Каждый шаг — как сквозь бетон. «Ты чудовище, — шептал голос. — Ты хуже любого злодея. Ты сказал ему спрыгнуть. Ты, Кацуки Бакуго. Ты сказал это вслух». — Я должен был, — прошептал Кацуки одними губами. Но кто это «должен» — он не знал. Он вышел из школы. Сел на лавочку. Посмотрел на пруд, где всё ещё дымились остатки блокнота. И не заплакал. Потому что в этом мире, в этой жизни, Кацуки Баккго не плакал никогда. Но внутри, в месте, куда не добралась причуда «Альтернатива», настоящий Кацуки завыл от боли и стыда. Он увидел всё со стороны. Своими глазами. Услышал свои слова — не в исполнении Юдая, а в собственном. И понял, что чудовище не было выдуманным. Чудовище — это он. Всегда был он.