Обратная сторона

Он уже собрался встать. Скамейка под ним была холодной. Пруд напротив — мутным. На воде всё ещё плавали чёрные хлопья — всё, что осталось от блокнота Изуку. Кацуки смотрел на них, и внутри, где-то на самом дне, продолжал биться тот чужой голос. «Ты чудовище», — шептал он. И Кацуки не мог с ним спорить. Он тяжело выдохнул, упёрся ладонями в колени, чтобы встать. Хватит. Пора домой. Мама наготовит еды, спросит, как дела в школе, а он скажет «нормально», и никто никогда не узнает, что он только что сказал Изуку прыгнуть с крыши. «Он не прыгнет, — подумал Кацуки. — Деку трус. Он никогда…» Он встал. И в этот момент что-то мелькнуло перед глазами. Сверху. Сбоку. Тень, пронёсшаяся слишком быстро, чтобы понять, что это. Кацуки поднял голову — инстинктивно, бессознательно — и успел увидеть только край зелёной ветровки. Развевающиеся волосы. Раскинутые в стороны руки. Словно птица. Словно ласточка. Изуку ударился об асфальт в десяти шагах от скамейки. Звук был мокрым, хрустящим, неправильным. Кацуки никогда раньше не слышал, как ломаются человеческие кости. Оказывается, они звучат как сырые ветки. А потом была тишина. Настоящая. Ватная. Бесконечная. Красное растекалось по серому асфальту быстро — слишком быстро. Жидкость, которой в человеке так много, что он не верит, пока не видит. Лужа росла, подбиралась к скамейке, к кедам Кацуки. Смешивалась с дорожной пылью, с мелкими камешками, с упавшими листьями. Кацуки смотрел на тело. Изуку лежал на спине. Голова была повёрнута под углом, которого не бывает у живых. Но страшнее всего были глаза. Зелёные, широко открытые, смотрящие прямо вверх. Прямо на Кацуки. В них не было боли. Не было обиды. Не было прощения. В них вообще ничего не было. Потухшие. Пустые. Мёртвые. И Кацуки понял: эти глаза видели его последними. Этому телу, этой сломанной кукле, в последнюю секунду жизни показалось, что с неба смотрит Кацуки Бакуго. Тот, кто посоветовал. Тот, кто дал эту идею. Тот, кто сказал: «Спрыгни». Глаза Кацуки расширились. И остановились. Он не мог закричать. Потому что для крика нужен вдох, а вдох застрял где-то между горлом и грудью, заблокированный комом, который рос с каждой секундой. Он открыл рот, но из него не вырвалось ни звука. Только беззвучное, судорожное движение челюсти. Он не мог дышать. Не мог моргнуть. Не мог отвернуться. Зелёные глаза смотрели на него. Мёртвые. Пустые. «Ты», — подумал Кацуки. Мысль пришла не словами — просто знанием, заполнившим всё нутро. «Это ты. Ты сделал. Твои слова. Твой совет. Ты». Кто-то закричал вдалеке. Школьный охранник, наверное. Или учительница. Кацуки не разобрал. Все звуки превратились в одно сплошное белое «шшшш», как помехи по телевизору. Красная лужа достигла его кед. Тёплая. Липкая. Пятно на белом носке. Кацуки смотрел на это пятно. Потом снова на глаза Изуку. Внутри, там, где минуту назад бился истеричный голос, теперь была пустота. Абсолютная. Стерильная. «Я убил его», — пронеслось в голове. А потом всё исчезло. Ни асфальта. Ни крови. Ни тела. Ни зелёных глаз. Белое пространство. Пустота. Он стоял на ровном месте, в геройском костюме, с подпалинами на груди. И дрожал. Мелко, крупно — всё тело трясло, как в лихорадке. Кацуки Бакуго сжал кулаки. Потом разжал. Потом снова сжал. В ладонях взрывалось — хаотично, беспорядочно, искры летели во все стороны, но пустота не реагировала. — Что за… — выдохнул он. Голос сел, сорвался, стал чужим. — Что за хрень?! Перед глазами всё ещё стояли они. Зелёные. Потухшие. Пустые. Он ударил кулаком в пустоту. Взрыв. Ещё. Ещё. — Покажись! — заорал он. Горло раздирало, в голосе слышалась хрипотца, которой никогда не было. — Выходи и сразись со мной! Хватит твоих фокусов! Пустота молчала. Кацуки размахнулся шире, выпустил залп — мощный, почти предельный. Потом ещё. Ещё. Он не видел, куда бьёт — не было целей, не было стен, только бесконечное белое ничто. Но он продолжал, пока ладони не начали саднить, пока взрывы не стали слабее, пока он не выдохся. Он опустил руки. Дышал тяжело, рвано, как загнанный зверь. — Хватит, — прошептал он. Не пустоте — себе. — Хватит. Но глаза не уходили. Кацуки закрыл веки. На внутренней стороне век всё равно было то же самое. Зелёный. Красный. Серый асфальт. Он открыл глаза. — Я не… — начал он и запнулся. Сглотнул. Горло пересохло, как будто он не пил сутки. — Я не хотел. Я не хотел, чтобы он… Это была не я. Там, внутри… кто-то… причуда… Он не врал себе — не сейчас. Он чувствовал. Там, в том воспоминании, кто-то водил его языком. Кто-то нажимал на кнопки. Он пытался остановиться. Он умолял сам себя остановиться. «Но это был ты, — сказал внутренний голос, на этот раз не чужой, а собственный, настоящий. — Твои слова. Твоими губами. Ты сказал ему спрыгнуть». Кацуки схватился за голову. Сжал виски пальцами — слишком сильно, почти до боли. — Заткнись, — прошипел он. — Заткнись, я не… Он убрал руки и посмотрел в бесконечную белую пустоту. Краснота в углах глаз. Сбитое дыхание. — Ты, — сказал он причуде. Злодею. Тому, кто это сделал. Тому, кто создал Юдая. Тому, кто заставил его прожить эту жизнь. — Ты хотел меня сломать? Пауза. — Не выйдет. Но голос его дрожал. А перед глазами всё ещё были зелёные глаза. Пустые. Мёртвые. Кацуки Бакуго никогда в жизни не боялся. Ни врагов. Ни боли. Ни смерти. Сейчас он впервые понял, что такое страх. Не тот, от которого бегут. А тот, после которого никогда не станешь прежним. «Я никогда не смогу забыть эти глаза», — подумал он. И ненависть к себе, к Деку, к злодею, к этой причуде, ко всему миру скрутилась внутри в тугой, болезненный узел. Но пустота уже моргала. Третий этап начинался.