Обратная сторона

Кацуки Бакуго стоял в бесконечной белой пустоте. Ни пола. Ни стен. Ни потолка. Только он, его геройский костюм, грязный после боя, с подпалинами на груди — там, куда пришлась причуда. И тишина. Звенящая, ватная, бесконечная. Он сжал кулаки. В ладонях привычно вспыхнуло — маленькие взрывы, настоящие, его. Никуда не делись. Хоть какое-то утешение. — Что это за чертовщина, а⁈ Голос рванул по пустоте, ударился в ничто и рассыпался. Ни эха. Ни ответа. Кацуки дышал тяжело, как после драки. В голове всё ещё крутились обрывки того, что он только что прожил. Четыре года. Беспомощность. Скамейка в парке. Юдай, который смеётся. Пылающая тетрадь, падающая в пруд. И слова. Эти слова. «Спрыгни с крыши ласточкой. Может, в следующей жизни родишься с причудой». Он сам говорил эти слова. Он помнил. В другой жизни. Там, где он — сильный. Где его ладони взрывают всё. Где напротив него стоял ничтожный Деку и смотрел своими глазищами. А здесь эти слова сказали ему. И он их съел. Молча. Не ответил. Просто развернулся и ушёл. — Да пошло оно всё, — прорычал Кацуки, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Взрывы зашипели громче, но пустота не плавилась. Он был зол. Зол на злодея, который посмел в него попасть. Зол на себя — что не увернулся, не просчитал траекторию, вообще встрял в эту миссию. Зол на Деку. Конечно, на Деку. Кого ещё? Вечно этот зелёный придурок вылезает перед ним, вечно его надо закрывать, вечно он… — Вот именно, — прошипел Кацуки. — Вечно. Зол на Юдая. На этого выдуманного, на этого фальшивого, на эту насмешку, которую его собственный мозг нафантазировал, поставив на место Деку. Кацуки ненавидел Юдая. Ненавидел так, как никогда не ненавидел Изуку. Потому что Изуку хотя бы старался. Потому что Изуку получал от него в ответ, не молчал, не стоял с опущенной головой. А этот. Этот Юдай. Эта карикатура. И он, Кацуки Бакуго, сильный, талантливый, будущий лучший герой, в этом сне… в этом воспоминании… в этой насмешке… стоял и молча слушал про крышу. — Я бы ему врезал, — сказал Кацуки пустоте. — Я бы ему врезал. Он бы врезал. Но там, в том теле, в том возрасте, он не мог. У него не было причуды. Не было взрывов. Только голые кулаки и ярость, которую он не мог выплеснуть, потому что Юдай был сильнее физически, потому что за Юдаем стояли другие, потому что… Кацуки резко выдохнул, разжал кулаки и провёл ладонями по лицу. — Идиот, — сказал он себе. — Ты идиот. Он не признался бы вслух. Ни за что. Но внутри, где никто не видел, он знал. Зол он не только на всех вокруг. Зол он на себя. За то, как вёл себя. В той жизни. В настоящей. Потому что там, в белом пространстве, он вдруг понял, что ощущал тот Деку. Тот, который стоял на крыше и слушал про ласточку. Не так, как Кацуки всегда представлял. Не «слабака, который заслужил». А просто. Тихо. Больно. «Спрыгни с крыши ласточкой». Кацуки тряхнул головой, отгоняя мысль. — Заткнись, — прошептал он. — Он просто никчёмный Деку. Он заслужил. Но слова не звучали убедительно даже для него самого. Не в этой пустоте. Не после того, как он сам побывал на месте того, кому это говорят. Он уже открыл рот, чтобы прорычать что-то ещё — может быть, проклясть причуду, может быть, приказать пустоте выпустить его, — но не успел. Белый свет моргнул. Один раз. Второй. — Что за… — начал Кацуки. Пустота треснула. Не звуком, нет — ощущением. Будто кто-то переключил канал. Будто реальность схватили за края и дёрнули в другую сторону. Кацуки почувствовал, как тело становится чужим. Тяжёлым. Потом лёгким. Потом — тянущимся вниз, в сон, в вязкую темноту, из которой он только что выбрался. — Нет! — он попытался взорвать пустоту, выпустил поток из ладоней — ярко, громко, на пределе. — Я не пойду туда снова! Слышишь, тварь⁈ Но причуда не слушала. Белый свет погас. И мир перевернулся во второй раз. Кацуки Бакуго упал в новую реальность. Без сознания. Без памяти. Готовый прожить ещё одну жизнь, где он — это не он. Настоящий Кацуки, где-то на дне сознания, успел только мысленно выругаться. «Деку, когда я выберусь, я тебя убью. Медленно. Лично». А потом он забыл. И открыл глаза уже кто-то другой.