Обратная сторона

Событие первое. Продолжение: Начальная школа, 7 лет Кацуки Бакуго ненавидел школу. Не за уроки. Уроки он щёлкал как орешки — мозги-то остались при нём. Он ненавидел перемены. Ненавидел обед. Ненавидел, когда надо было выходить во двор. Потому что во дворе был Юдай. — Эй, Беспричудный! Кацуки даже не поднял головы. Он сидел на корточках у стены школы, перебирал в рюкзаке пенал. Делал вид, что ищет что-то очень важное. Шаги приближались. Три пары. Юдай и двое его прихлебателей. Кацуки знал их имена — Кента и Шо. Ещё год назад Кента приносил ему на переменах рисовые шарики. Теперь Кента смотрел сквозь него. — Я с тобой разговариваю, Беспричудный. Кацуки медленно поднял голову. Юдай стоял в трёх шагах, руки в карманах, на лице привычная полуулыбка. Светлые волосы отросли, падали на глаза. В десять лет он будет высоким. В двенадцать — быстрым. Его причуда росла вместе с ним: теперь он выдавал не просто искры, а полноценные маленькие взрывы из ладоней. Кацуки видел их на физкультуре, когда Юдай рвал боксёрские груши. «Мои ладони это умеют», — внезапно подумал Кацуки. Странная мысль. Она пришла откуда-то изнутри и ушла так же быстро, оставив после себя липкое чувство дежавю. — Я слышал, — продолжил Юдай, — ты на прошлом тесте по математике был лучшим. Кацуки промолчал. — Как тебе это удаётся, Беспричудный? — Юдай наклонил голову. В голосе не было злости. Только холодное любопытство. — Мозги — единственное, что у тебя есть. Ими и выёбываешься? Кацуки встал. Рюкзак закинул на плечо. Он был ниже Юдая на полголовы, тощий, без всякой надежды когда-нибудь догнать его физически. Но взгляд у него был тяжёлый. Совсем не детский. — Отвали, Юдай. — О, заговорил. — Юдай ухмыльнулся. — И что ты сделаешь? Подуешь на меня? Сзади хихикнули Кента и Шо. Кацуки чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное и горячее. Не искра. Не взрыв. Просто ярость. Обычная, человеческая, беспомощная ярость. Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони. — Я сказал, отвали. — Или что? Юдай шагнул ближе. Совсем близко. Теперь Кацуки чувствовал запах его шампуня. Видел мельчайшие рыжие крапинки в его светлых глазах. И в этот момент Кацуки понял. Он не боится. Он никогда не боялся Юдая. Даже когда тот впервые ударил его — в пять лет, на площадке, за то, что Кацуки нечаянно наступил на его новую игрушку. Даже когда обозвал Беспричудным при всех. Даже сейчас, когда стоял в трёх сантиметрах от его лица. Странная уверенность разлилась по телу. Будто где-то глубоко, в самом основании его существа, было записано: Ты сильнее. Ты всегда был сильнее. Твои руки созданы для битв. — Юдай, — сказал Кацуки спокойно и тихо. — Убери свою рожу от меня. А то я её разобью. Юдай замер. Не потому что испугался. А потому что не ожидал. Беспричудный — и угрожает? Кацуки никогда не угрожал. Он молча сносил, молча вытирал кровь, молча уходил в туалет плакать. Но сегодня он стоял ровно. Смотрел в глаза. В его взгляде было что-то, что заставило Кенту сделать маленький шаг назад. — Ты… — начал Юдай. — Что, не понял? Слова вылетали сами. Голосом, которого у Кацуки никогда не было — низким, рваным, почти взрослым. Он не узнавал себя. «Кто это говорит? — мелькнула шальная мысль. — Это не я». Но мысль утонула в новом приступе дежавю. Комната поплыла. Кацуки на секунду показалось, что он стоит не в школьном дворе, а где-то в другом месте. Что он не один. Что рядом есть кто-то зелёный и шумный, кто вечно мельтешит и записывает что-то в блокнот. Никого не было. Юдай моргнул. Ухмылка сползла с его лица. Он выглядел растерянным. — Ты больной, Беспричудный, — сказал он наконец и отступил на шаг. — Пошли отсюда. Он развернулся и ушёл. Кента и Шо потянулись за ним, бросив на Кацуки короткие недоумённые взгляды. Кацуки остался стоять у стены. Сердце колотилось где-то в горле. Руки тряслись. Он только что угрожал Юдаю. Угрожал. Беспричудный — тому, у кого взрывы в ладонях. Он сошёл с ума. Но внутри, на самом дне, что-то довольно улыбнулось. «Молодец, — прошептал внутренний голос, которого у Кацуки раньше не было. — Так их, чёрт возьми». Кацуки тряхнул головой. Слишком странно. Слишком много чужих мыслей. Словно он примеряет чью-то шкуру. Он выдохнул, поправил рюкзак и пошёл в класс. Спина была прямой. Плечи — расправленными. Он больше не был похож на жертву. И это пугало его самого больше, чем любой взрыв Юдая.