Обратная сторона

Кацуки не пошёл домой сразу после садика. Он сидел на скамейке в парке напротив дома. Один. Рюкзак с зайчиком валялся в ногах. Он вытащил оттуда сэндвич, который мама положила на полдник, но есть не хотелось. Просто мял упаковку пальцами. Из садика они вышли вместе со всеми. Юдай громче всех смеялся. Кто-то из родителей спросил: «Юдай-кун, а где твой хвостик Кацуки?» Кацуки слышал. Он стоял в двух шагах. «Не знаю», — ответил Юдай, даже не обернувшись. Хвостик. Мама назвала Кацуки «хвостиком» один раз в раздевалке, при всех. Юдай тогда засмеялся и сказал, что это глупое прозвище. Но пользовался им ещё неделю. Пока не придумал «Беспричудный». Кацуки наконец откусил сэндвич. Вкуса не почувствовал. Он прокручивал в голове разговор. Снова и снова. Где он ошибся? Может, надо было соврать? Сказать, что причуда есть, просто маленькая, и врач не заметил? Но врачи не ошибаются. Может, надо было не плакать? Но он ведь не плакал. Только когда уже домой шёл, в подъезде. Там никто не видел. — Кацуки? Ты чего тут сидишь? Он поднял голову. Пожилая соседка с собакой. Пудель тявкнул и потянулся к рюкзаку. — Просто сижу, — сказал Кацуки. — А мама знает? — Она на работе. Соседка покачала головой и ушла. Кацуки остался один. Он вдруг подумал: а как он вообще будет жить дальше? В садике все знают, что у него нет причуды. Юдай расскажет всем. Уже рассказал, наверное. Завтра все будут показывать свои огоньки, лучи, хвосты, а он будет сидеть в углу. Как тот мальчик из старшей группы. Рюта. У него не было причуды. Его перевели в другой садик. — Меня тоже переведут, — сказал Кацуки вслух. Голос прозвучал тонко и глупо. Пудель уже убежал. Кацуки остался на скамейке один. В животе заурчало. Он доел сэндвич. Упаковку смял в комок и засунул обратно в рюкзак. Мама не любит мусор. Он хотел домой. Но дома было пусто. Мама вернётся поздно. Папа в командировке. Он хотел к Юдаю. Но Юдай сказал: «Ты мне теперь не друг». На глаза снова навернулись слёзы, и Кацуки не сдержался — заплакал. Прямо на скамейке, прижимая к груди рюкзак с зайчиком, уткнувшись носом в мягкое ухо. Плакал тихо, чтобы никто не услышал. Он же сильный. Он же должен быть сильным. Но какая сила, если ладони не взрываются? Внутри, на самом дне, шевельнулось что-то чужое. Будто кто-то очень далёкий, очень старый, очень злой закричал: «Это неправда. Мои руки — это оружие. Я рождаю взрывы. Я Кацуки Бакугo». Но этот крик растворился быстрее, чем появился. Кацуки шмыгнул носом и вытер лицо рукавом. Никто не рождает взрывы. Он просто маленький мальчик. Без причуды. Без друга. На скамейке в парке. — Кацуки! Он вздрогнул. Мама. Стояла у скамейки, ещё в пальто, с сумками из магазина. Смотрела странно. Вроде сердито, вроде испуганно. — Ты чего ревёшь? Я тебе названиваю! Телефон. Кацуки забыл, что у него есть телефон. Достал из рюкзака — семь пропущенных. — Мам, у меня… — Не хочешь есть сладкое? Я купила пудинг. Кацуки поднял на неё глаза. Хотел сказать про причуду. Про Юдая. Про то, что его назвали Беспричудным и бросили. Но мама уже разговаривала по телефону с кем-то, одновременно таща его за руку к подъезду. — Да, нашла. Сидел в парке. Ревел, не пойму из-за чего. Дети, — она засмеялась в трубку. Кацуки шёл за ней молча. Дома она поставила пудинг на стол, включила ему мультики и ушла на кухню готовить ужин. Кацуки сидел перед телевизором, смотрел на цветные пятна и думал. Он не рассказал. Ни о причуде, ни о Юдае. Потому что, если рассказать, мама пойдёт в садик. Или позвонит маме Юдая. И станет ещё хуже. Юдай разозлится по-настоящему. Он и так уже злой. Но не по-настоящему. Кацуки знал Юдая. Юдай добрый. Просто он расстроен, что у Кацуки нет причуды. Просто он не умеет показывать, что переживает. Да. Наверное. Завтра Кацуки подойдёт к нему снова. Скажет: «Я всё равно твой друг». И Юдай поймёт. Кацуки выключил телевизор и пошёл чистить зубы. В зеркале ванной на него смотрел четырёхлетний ребёнок. Красные глаза, мокрые щёки, взъерошенные светлые волосы. Он не был похож на героя. Он был похож на того, кого бросили. — Завтра всё наладится, — сказал Кацуки своему отражению. — Ты просто подожди. Завтра не наладилось.