Потом будет весна

      А ведь моя жизнь не сразу превратилась в анекдот про глупого русского за границей. Вы наверняка помните, как я говорил, что никого не люблю. Продлилась эта история меньше суток, ибо уже к обеду следующего дня я клялся Ками в любви. Ну а что поделать, любовь — штука непредсказуемая. Вчера не любил, сегодня полюбил — с кем не бывает. Жаль только, что момент для признания выбрал не самый подходящий. Не то, чтобы я переобулся. Рассуждая о любви и нелюбви после разговора с Гегемоновым, я был совершенно искренен. Всё могло бы сохранить статус-кво, как физическая константа в вакууме. Но даже в вакууме случаются флуктуации. Алюминий и йод могут годами находиться бок о бок, но капните на них каплю воды — и получите фиолетовое пламя. Моей каплей стала информация об очередных зверствах Кая. У меня всё чаще возникает ощущение, что Кай является единственным двигателем сюжета в моей истории. Ну а что поделать? Было около полудня. Я разлепил глаза, машинально потянулся и тут же напоролся взглядом на антиматерию. Ну спасибо! Некоторое время мы смотрели друг на друга. По всем канонам я как мужчина должен был что-то сказать, но вантаблэк в сочетании с полуденным солнцем и лёгким похмельем после вчерашней прогулки до пляжного бара временно лишил меня дара речи. Принцесса, никогда не отличавшаяся терпением, резко села в кровати и повернулась ко мне спиной, намереваясь встать. Я приподнялся на локтях и оглядел комнату. Лучи полуденного солнца осветили бунгало, придав белым простыням сияние, а вместе с ним подсветив и длинный шрам от лопаток до талии, которого я раньше не замечал — видимо, ввиду отсутствия нормального света. Заворожённый, я провёл пальцем вдоль выступающего позвоночника, касаясь бледного рубца. Чёртов шрам. Не знаю, можно ли сказать, что на этот раз всё-это-дерьмо началось именно с него. Но как минимум с него начались регулярные ночные кошмары. И самая большая любовь в моей жизни, которую я, кажется, просрал. Ками вздрогнула и сжалась, отодвигаясь, как если бы я задел совсем свежую рану. Затем медленно повернула на меня растрёпанную голову, прикрывая грудь одеялом. — Всё бы на свете отдала, чтобы его никогда не было, — выдохнула она в потолок, то ли чтобы не смотреть на меня, то ли чтобы не обдавать утренним перегаром. — Расскажи, — попросил я, как обычно, не подумав головой. — Ты не хочешь этого знать, — голос принцессы стал нетипично серьёзным. — Я хочу знать о тебе всё, — промурлыкал я, накрывая её грудь ладонью поверх одеяла. — Знаешь, и смех, и грех, меня до сих пор возбуждает, когда кто-то вот так трогает мою грудь. Ну это уже откровенно стокгольмский синдром, — она коснулась моих волос. — Давай сначала потрахаемся хотя бы. А то после истории про шрам тебе вряд ли когда-нибудь захочется. Не дожидаясь ответа, принцесса полезла под одеяло. — Я тебя не заслуживаю, — только и смог выдохнуть я. После секса Ками молча встала, надела футболку, в которой я был вчера, затем подошла к окну и с силой дёрнула верёвку, опуская бамбуковые жалюзи. Свет перестал слепить, но особо темнее не стало, скорее возникло ощущение, что бунгало откинуло ножки-сваи, как ящерица хвост, и погрузилось под воду. Она вернулась в кровать, села ко мне спиной, взяла с тумбочки сигарету, прикурила от пластикового «Крикета», который согласился дать искру лишь с третьего раза, жадно затянулась и заговорила: — Если ты считаешь, что раньше истории были очень-плохие, то эта, пожалуй, самая-хуевая. Мне кажется, я даже плакать не буду. Как будто закончился запас слёз, отведённый на неё. Всё выплакано досуха. Я ведь эту белую змею не вижу-то особо. И никто не видит. Или делали вид, что не видели. Так или иначе, ты первый, кто спросил. Принцесса провела рукой по спине, ощупывая скрытый под футболкой шрам. — После храма был период, когда, как мне казалось, пиздец в моей жизни закончился. Я училась в академии, Кай уже выпустился, какими-то своими делами был занят, мы толком не пересекались. И вот однажды в одном из кабаков во время студенческой вечеринки я совершенно случайно столкнулась с Липом. Ты же помнишь, как я его любила, да? Ками запрокинула голову, вверх устремилась струя дыма. Я подумал, что с каждым её выдохом бунгало становится всё больше похоже на мистическое болото. — В тот период отношения с Юпэром были напряжённые, на грани очередной войны: забастовки, теракты, угроза революции… но нам-то, молодым, всё равно веселиться хотелось. Вот и он с юпэрскими друзьями пришёл в ту богадельню. Мы сразу кинулись друг другу в объятия. Никаких претензий, никаких вопросов, с которыми я на него в посольстве потом наехала. Никаких историй про храмы, ритуалы и демонов. Поселились вдвоём в каком-то убогом мотеле на окраине. Шестиэтажный такой домик, ну ты видел в Юпилучче. Потолки там были выкрашены в ярко-голубой. Как его глаза — я всё время ему это повторяла. Наверное, то было самое счастливое время в моей жизни… Она затушила сигарету. Мятная пелена нависла под потолком влажным смогом. — А потом, как обычно, появился Кай. Он тогда ещё был капитаном разведки, как раз искал юпэрских шпионов. И обнаружил такой джекпот! Знаешь, меня бы никто по голове не погладил за подобное. Застань нашу идиллию любой другой офицер, мне бы грозило отчисление как минимум. По закону вообще-то тюрьма, но дядюшка бы отмазал, думаю. Да и надежд на меня никогда особых не возлагали. Ну ты помнишь, для ветки Пуннора я — дурная кровь. В общем, всё было бы лучше, чем то, что было… Ками сжала в кулак край простыни. — Липа держали солдаты. Кай вывел меня в коридор. Не кричал, не бил, только тихо проговорил, что я принадлежу только ему и не должна об этом забывать. Потом разрезал на мне платье ножом. Вместе с кожей, как видишь. И предложил два варианта: либо весь его отряд сейчас пустит меня по кругу, либо… Голова принцессы была повёрнута в профиль, а взгляд устремлён в деревянную стену бунгало. Она закусила губу, даром, что не до крови. — Блять, Влад. Я бы выдержала ведь. Другие жрицы в храме постоянно участвовали в оргиях. Левита та же самая. Да и Кай со мной чего только не вытворял. Уж всяко лучше было бы… Ками замолчала, продолжая кусать губу. Я потянулся и обхватил её запястье. Под пальцами часто и неровно стучал пульс. — Влад, я просто вытерла слёзы и вернулась в комнату с ним за ручку. При Липрейте говорила Каю о любви, целовала. Потому что испугалась за нас обоих. Думала, что если он поймёт, что всё происходит не по моей воле, кинется меня защищать, и тогда его точно убьют. Она высвободила запястье и закрыла лицо обоими руками. — Лип закрыл глаза, не хотел смотреть, понятное дело. Но Кая это не устроило. Он отошёл от меня, приблизился к нему, взял за голову. А я вот смотрела, не отрываясь. Уже и не вспомнить, отчего: боялась, что и меня накажут за непослушание, или же потому, что, нельзя не признать, завораживающее вышло зрелище. Его палец вдавился в глазное яблоко, белок наливался кровью, а потом оно лопнуло с коротким, влажным хрустом. Блять, я никогда не забуду этот звук. Из глазницы сочилась блестящая, желеобразная красно-багровая жидкость, и в ней плавали тёмные, рваные обрывки сетчатки, радужки и чего-то мутно-шарообразного. Представляешь, Влад? Всего несколько секунд, и от глаза остаётся кроваво-влажная масса. Она повернулась и вызывающе уставилась на меня. — А потом Кай вытер о мою щеку глазную жидкость Липа и начал меня трахать, пока Лип молча истекал кровью. Блять. Блять. Бля-я-я-ть. Объяснит мне кто-нибудь, почему жизнь меня ничему не учит? Мне такие всратые истории уже сколько лет рассказывают без моего желания, а тут я ещё и сам попросил. Видимо, давно не было — заскучал. Да уж, недолгим было простое, человеческое счастье. Погодите, а в самом деле, зачем я вообще каждый раз слушаю? — После Кай дал мне в руки пистолет, — продолжала принцесса. — Я могла убить себя, его, Липа — из милосердия — в конце концов. Но я выстрелила в солдат. Потому что они видели мой, королевской особы, позор. А меня никто не должен видеть в таком виде. И Кай знал, что я сделаю именно так. Да, как-то так выходит, что, в конечном итоге, я всегда выполняю его приказы, даже неозвученные. Ему ведь тоже не нужны были свидетели. Да что уж там, узнал бы Пуннор, Кая отправили бы в русскую ссылку пораньше… Я представил картину слишком живо. Голубые потолки. Голубые глаза Липрейта. Лип… После эпизода с картиной я считал его слабаком. «Совсем дебил», который потратил волшебное желание на ровные зубы. А он, оказывается, только хотел вернуть себе то, что у него с особо изощрённой жестокостью забрал лучший друг. Он желал независимости для своей родины, но куда сильнее мечтал перестать видеть каждый день в зеркале живое напоминание о том, что с ним сделали. Мне хотелось уйти. Собрать чемодан и сбежать совсем, как советовал Лип несколько дней назад. Или хотя бы несколько часов посидеть в одиночестве со стаканом чего-нибудь крепкого. Вместо этого я прижался к ней сзади, переплетя руки на животе. Я понимал, что если сейчас уйду, к её личному аду добавятся новые круги. Она доверилась мне, я не мог подвести. Не мог сбежать. Я должен быть рядом и сказать своим эмоциям заткнуться. Пускай и хотелось выть. Сегодня она не пахла удушающей амброй. А может, я уже привык. Пахло чем-то родным. Мной? Она не отстранилась, не дёрнулась даже. Продолжила говорить. — Кай тогда уже не жил во дворце. Снимал квартиру в новостройке вроде твоей. Он привёз меня туда. На мне был только его китель, когда мы поднимались, как же стыдно. Повезло не столкнуться с соседями, но консьерж видел. Охал-вздыхал. Благо, он меня в лицо не узнал. Кай выглядел героем. Капитан разведки спас бедную девочку от злых юпэрцев — вот как это смотрелось со стороны. Он помыл меня. Горячей водой по открытой ране — очередная пытка. Потом сходил в аптеку, принёс какие-то мази, наложил повязку. Сидел рядом, пока я засыпала, гладил по голове, успокаивал, говорил, что не прикоснётся ко мне, пока рана не заживёт. Ками дотронулась до моих рук, сцепленных в замок. — Утром поставил передо мной тарелку ананасов. И сказал, ласково так, глядя в глаза, что если я хоть слово кому-нибудь ляпну о произошедшем, он найдёт Липа и добьёт. И знаешь, что самое классное, Влад? После этого всего я ещё сильнее к нему привязалась. Как последняя шлюха. Потому что он был единственным человеком, который знал, какая я на самом деле: грязная, трусливая, продажная тварь. И всё равно оставался со мной. В нашей извращённой вселенной это было проявлением какой-то запредельной верности. Принцесса ненадолго замолчала, шумно глотая воздух. — Так мы и жили. Я ходила в академию, он на службу. Иногда не ночевал дома. Со стороны мы выглядели почти-что-нормальной парой? А потом Кай вконец заигрался. Ему уже никто не мог помочь, хотя многие пытались. Из разведки его собирались выставить с волчьим билетом, но он отделался переводом в авиацию… Вот тогда… Но там и у меня зубы выросли, я нарывалась, можно сказать… — Ками, — прошептал я в надежде поменять тему. — Давно хотел спросить, что Кай сделал такого, что его сослали в Россию? — О, — она всплеснула руками. — Это не ссылка, это чистой воды казнь! Пуннор всегда был мастером подобных наказаний. Отправить блестящего офицера, воспитанного при дворе, в сырую дыру на краю света — похуже, чем отрубить голову! Понимаешь… Ну, ты всё понимаешь, ты видел Кая, и сам был им очарован. Вот и народ его обожал. Солдаты боготворили, аристократия уважала. Он стал для дяди опаснее любого мятежного генерала с Юпэра. А теперь мы вдобавок знаем историю его рождения. Пуннор ненавидел его, но боялся. Терпел. Но в какой-то момент он просто не смог больше наблюдать, как его ошибка, его грех затмевает его же увальня Бенила. Могу предположить, что вопрос был даже не в происхождении. Он ещё и напоминал Пуннору брата, моего отца. Красив, популярен, но… — Но жив, — закончил за неё я. Принцесса высвободилась из моих рук, встала и потянулась. — Кай публично поддержал одного из кандидатов на пост премьер-министра. Не того, которого хотел Пуннор. Это была мелочь, но она стала последней каплей. Дядя вызвал его, я пошла с ним. О, они кричали так, что во дворце штукатурка чуть не посыпалась! Кай в лицо сказал ему всё, что думал. О том, что он жалкий, трусливый хряк, который боится тени мертвого брата. Ками повернулась. На лице была не к месту довольная улыбка. Кай был для неё одновременно и мучителем, и единственным защитником. Она, как и все, восхищалась им. И она, обиженная девочка, выросшая без родителей, позволила бы выколоть ещё сотню глаз и измываться над ней, как вздумается, лишь бы он снова и снова бросал вызов ненавистному дяде. — Казнь Кая вызвала бы волну возмущения, сам он прекрасно это понимал, поэтому и позволял себе любые вольности. Пуннор терпел его двадцать пять лет. Он так и остался спать на том коврике, сам не отдавая себе в этом отчёта. Но открытые оскорбления затмили многолетний страх перед изгнанным демоном. Посольство в России — у нас это такая тюрячка для тех, кого даже казнить жалко. Сначала туда отправили Рунида за то, что тот пытался вступиться за меня. Следующим стал Кай. Она снова уселась на кровать возле меня. — И знаешь, даже после всего, что он сделал… у меня ведь не было никого ближе. Когда он уехал, я долго плакала, а потом взялась за учёбу. У меня появилась цель: чтобы меня отправили в Россию. Для всех каторга, а я ни о чём другом не мечтала… Ками посмотрела на меня. В глазах действительно не было слёз. В них вообще ничего не было, даже вантаблэка. Только что-то напоминающее Пустоту, которую я уже видел раньше у Кая. — Я не шлюха, — выпалила принцесса, глядя сквозь меня. — И не трусливая. Я просто выживала. Как умела. — Я знаю, — выдавил я. — Нет, не знаешь, — она покачала головой. — Ты не можешь этого знать. Но спасибо, что спросил. Кажется, я таки пересказала это без слёз. Наверное, и правда, исчерпан ресурс. Я внимательно разглядывал её. Прикрытые тонкими веками чёрные глаза, в которых сегодня с самого утра не появлялось ни капли вишнёвого, обрамляли объёмные, не менее чёрные ресницы. Выше — роскошные брови-гусеницы и вечно растрёпанные отвратительно жёлтые волосы какой-то неопределённо-средней длины. Ниже — лёгкая россыпь веснушек, которыми солнце неминуемо одаривает особо бледных жителей тропиков. Выступающие скулы, до неприличия совершенный нос, точно вошедший бы в тройку победителей на межгалактическом конкурсе красоты среди носов, пухлые губы-эталон. Я помнил, что раньше она ни капли мне не нравилась, и от этого становилось страшно. Ещё страшнее было от того, что, слушая её, я чувствовал не отвращение, а необъяснимую тягу быть рядом. Нет, я не хотел быть спасателем или рыцарем. Я проще. Я глупее. Я — тот, кто всё знает и молчит. Единственная работа, которую в этом мире в состоянии потянуть скучный казначей Влад. Ками потянула руку за сигаретами. Красивая рука. Маленькая, почти детская, с короткими ровными пальцами и выступающими венами, которые таили под собой бьющуюся в истерике нервную систему. И теперь мне безумно хотелось взять эту руку, сжать, и это значило бы для меня очень много. Я поймал её, не давая взять пачку. Снова холодные пальцы. — Ками. Одна из гусениц-бровей поползла вверх. Медленно, скучающе. Я выдохнул из лёгких весь воздух, словно намеревался залпом осушить стакан самогона. — Я тебя люблю. Законы физики в комнате перестали работать. Ками отвела взгляд к бамбуковой шторе, за которой пряталось солнце. — Влад. Ну серьёзно? — в голосе звучало осуждение. — Люблю, — повторил я, сжимая её руку так, что, наверное, было больно. — Просто так, вопреки всем шрамам, всем очень-плохим-историям, всем Липам и Каям. Принцесса резко дёрнула руку, я разжал пальцы. — Вопреки? Это самое дешёвое дерьмо на свете, Влад. Вопреки — это когда любят урода, потому что хотят чувствовать себя святым. Мне не нужно «вопреки». Мне нужно… — она замолчала в поисках подходящего слова, и не найдя его, пренебрежительно взмахнула рукой. — Мне ничего не нужно. Ками вскочила с кровати и промаршировала к окну. — Я не святой, — я тоже встал. — Просто все эти дни, все пиздецовые истории, все твои истерики и шутки про стокгольмский синдром… я слушал не потому, что должен был. А потому, что хотел. Хотел знать, какая ты. И чем больше я узнавал, тем больше меня к тебе тянуло. Как в пропасть. Это нездорово. Это, наверное, ненормально. Но это так. Имеем то, что имеем. Ками повернулась ко мне и посмотрела в упор. В чёрный космос наконец вернулись вишнёвые проблески. Проблески жалости. — Бедный казначей, — выдохнула она еле слышно. — Ты влюбился в боль. Это даже хуже, чем влюбиться в идею, как я. Идея хотя бы остаётся, а боль проходит. Что останется тебе? Пустота? — Ладно, иди сюда, — вздохнула принцесса. Я подошёл. Она обняла меня, прижимаясь лбом к моей груди. Мы стояли так посреди спальни, два конченых дурака на краю пропасти. — Пусть будет по-твоему. Люби. — Договорились, — я рассеянно провёл рукой по её спине, чувствуя твёрдый рубец под тканью футболки.