Потом будет весна

Хорошо, убираю дополнительные линии, оставляю только `***` как разделитель между сценами. Вот готовый текст: --- — Ты уверен, что говоришь о Фаррарухе? Право, потрясающая ирония. Бог честных сделок пытается разучиться любить, пока объект божественной любви прохлаждается на помойном курорте, а два сгустка ненависти заперты в клетке из звука и обречены до скончания веков слушать твои печальные песенки, — Сунь неприлично ловко для своих лет развернулся, переводя взор на прозрачную клетку. В зазоры вымощенной камнем площади, как побитые градом розы, вплелись обрывки оранжево-красного шифона. Уродливо распластанное на земле тело Левиты едва ли было похоже на человеческое. Кожа, покрытая липким потом и засохшей кровью, отливала мертвенно-серым, будто её долго вымачивали в грязной воде. Некогда роскошные волосы слиплись в жирные, отмершие пряди, в которых копошились мелкие насекомые, фосфоресцирующие тусклым синим светом. Из приоткрытого рта, в котором угадывалось отсутствие зубов, свисал распухший почерневший язык. Руки были вывернуты, словно у куклы, которой поиграл жестокий, не в меру сильный ребёнок. Сунь не стал рассматривать остальное. Вполне понятно, что делали с бедной девушкой, поневоле запертой с ними в одной клетке, разъярённый демон и его не знакомый с жалостью сын. — Злобные козлы? — мелодично процитировал Силэрт недавнюю реплику профессора. — Один из них — результат твоего любопытства и игры с силами, которые даже тебе до конца не ясны, белая обезьяна. Ты позволил ему издеваться над людьми, а теперь называешь «злобным козлом». А второй… второй просто следовал своей природе. Я не так мудр, как ты, Сунь, и даже наполовину не так могущественен, и всё же не пытайся запутать меня так, как привык путать смертных. Скажи прямо, для чего ты пришёл? Старик подошёл к незримой решётке почти вплотную. — Ты прав, добрый дух. Что ж, не стану больше лукавить. Я пришёл просить о небольшом одолжении…

***

За окном было настолько раннее утро, что торговка манго, скорее всего, ещё не заступила на смену. Я встал с кровати и потянулся. Стараясь не разбудить принцессу, тихо отодвинул тяжёлую дверь и вышел на балкон. Вдалеке, перед подёрнутыми туманом пиками гор, виднелся островок, на котором приветливо возвышался бело-красный маяк. Синеву моря украшала лазурная полоска. В утренней тишине казалось, что весь мир застыл, и кораблики не двигаются, замерев в пейзаже, словно на картине мариниста. Линия горизонта размылась утренним туманом. Внизу, подо мной, аристократическим ковром расстилалась благородная тёмная зелень. Мелодично пели тропические птицы, названий которых я никогда не знал и вряд ли запомню, даже если узнаю. Как же красиво! Как же мне повезло! Как же я счастлив быть здесь! — Я тебя люблю, — выдохнул я, глупо улыбаясь, когда ложился обратно в постель. — Да, ты уже говорил. Может, хватит? — сонно отозвалась Ками в подушку. — Не хватит, — продолжал улыбаться я. — Тебя люблю, остров этот, жизнь, да даже Богдана Второго! — Не ври, его никто не может любить. Это грибное исчадье ада! С момента моего дурацкого признания прошло несколько недель. Навскидку, потому что я перестал считать дни. Мы жили в одном бунгало, вели совместное подобие быта, растили Богдана Второго, который из тоненького блинчика вымахал во внушительных размеров медузу, и я мог бы сказать, что счастлив, если бы не один момент: практически каждую ночь мне снился Кай. А вы помните, что я достаточно редко вижу сны и каждый раз они знаменуют наступление какого-нибудь пиздеца? Но я старался не думать об этом. Просыпался, стряхивал кошмары, обнимал Ками и дальше жил прекрасной островной жизнью без паспорта, телефона и кошелька. Я провёл пальцами по уже знакомому шраму. Она говорила, что всю жизнь мечтала, чтобы кто-нибудь касался этого шрама вот так, но никто до меня даже не обращал на него внимания. Принцесса сбросила мою руку и перевернулась на бок. Утренний свет, пробивавшийся сквозь щели в бамбуковых шторах, разрезал лицо на полосы. Золотая, русая, золотая. — Тебе это всё ещё не надоело? — Что именно? — искренне не понял я. — Да всё, — указательный палец Ками лёг на мою выцветшую татуировку. — Вот это. Ты, я, этот остров, эта комната. Вечный запах горелой кожи, долбаный гриб, который пускает пузыри, как наркоман при передозе. У тебя нет ощущения, что мы застряли? К указательному присоединились сначала средний и безымянный, а затем и два крайних пальца. Рука медленно перемещалась по моему животу. Это было нежнее, чем всё, что она делала со мной раньше, и от этого становилось жутко. — Но мы же не застряли, — попытался возразить я, чувствуя, как от прикосновений по спине бегут мурашки. — Мы живём так, как другие мечтают. — Ага, просто боги помойки. «Жить так, как другие мечтают» — это и есть застрять, Влад. Знаешь, о чём ещё другие мечтают? Взять квартиру в ипотеку и работать с девяти до шести, например… Я хотел огрызнуться, но она не позволила. Рука опустилась ниже, кровь окончательно отлила от мозга. — Ну что ты замолчал? Говори, — принцесса села на меня верхом и откинула с лица спутанные жёлтые пряди. В утреннем свете её фигура казалась совсем неземной. — Говори, — выдохнула она. — Говори какую-нибудь свою очередную чушь. И я говорил. Шептал самые дурацкие, самые пошлые слова, какие только приходили в голову. Что она прекрасна. Что я никуда не уйду. Что никогда не был так счастлив. Я лгал, и она знала, что я лгу. А вот сам я пока об этом не знал… И в какой-то момент отключённый от тела мозг совсем разошёлся и выдал глупейшую мысль, которая, признаться, закралась в нём с тех самых пор, как она рассказала про голубые потолки. — Ками. — М-м? — Ты его до сих пор любишь? Липа? Она замерла и резко слезла с меня. — Ты задаёшь вопросы, на которые даже боги не знают ответа, казначей. Казначеем меня теперь называли только в случае особых провинностей. — Я не у богов спрашиваю, — выдохнул я, всё ещё плохо соображая. — Ответь. — Я не хочу тебе врать, — она заговорила тоном уставшей учительницы, сообщающей, что ребёнок безнадёжен сразу по всем предметам. — Может, тебе будет больно, но я скажу как есть. Я для него — пустое место, сумасшедшая шлюха, и только. Он ведь пытался меня убить, Влад, и всё равно лучше него для меня никого нет. Все эти годы не было ни дня, чтобы я о нём не вспомнила. Ума не приложу, как это работает. Всё остальное я понимаю — я же умная, а вот эта любовь… чёртова загадка вселенского масштаба. Я не думаю, я знаю: Лип был создан специально для меня, он — моя половина, и не существует человека, который подходил бы мне больше. А ему плевать. И это даже не обидно, а просто непонятно: как так? Он для меня — всё, а я для него — досадный эпизод. — Ты же понимаешь, что в посольстве он вёл себя непозволительно? Что нормальные люди так не поступают? Что это токсично, в конце концов. — Да всё я понимаю, не тупая, — огрызнулась Ками. — Только кто тебе сказал, что отношения должны быть такими, как их видят люди, — она на секунду замолчала, но всё-таки решила договорить. — Вроде тебя? Но Липа рядом нет, место вакантно, занимай пока. А теперь скажи, зачем ты вообще спросил? Ревнуешь? — Ничего я не ревную, — буркнул я, тоже поднимаясь. Мне нужен был воздух. Много воздуха. И чтобы этот шрам, и эта улыбка, и этот взгляд перестали жечь сетчатку. — Я пойду на пляж. — А я пока Богдану чаёк заварю, — кивнула Ками, направляясь к мини-кухне. — А то зачахнет бедненький, и единственным кислым собеседником на этом острове останешься ты. Как жить тогда? Последние дни солнце светило ослепительно ярко с раннего утра. Сегодня на краю лазурного неба всё-таки притаились залежи объёмных облаков, но в остальном всё было, как на открытках. Белоснежный песок, бирюзовое море, роскошные кокосовые пальмы, пёстрые цветы на ухоженных клумбах, обрамлявших дорогу до пляжа и… скелет новогодней ёлки. Да-да. Мы никуда не спрячемся от фантасмагории. Кто-то из администрации отеля, движимый директивами бессмысленного в данном климатическом поясе календаря, установил на территории курорта искусственную ель из ярко-зелёного глянцевого пластика, который от палящих лучей выцвел до ядовито-салатового. На верхушке торчала скрюченная и побуревшая на солнце дохлая морская звезда. Чистейшей воды, концентрированный абсурд. Символ зимы и надежды на чудо среди вечного лета рядом с пальмами, чьи листья росли под иные, незнакомые русской душе сказки. Меня тошнило от этой ёлки. Это была насмешка над самой идеей праздника, над памятью о запахе хвои и мандаринов, хрусте снега под дырявыми ботинками. В моей жизни слишком давно не было снега, и, казалось, вместе с ним меня покинула и надежда на «новое», обернув все триста шестьдесят пять дней в один — бесконечно длящийся. В волнах плескались запоздавшие рыбаки, а рядом, на берегу, бродили собиратели ракушек. Какая же у них здоровская работа, подумалось мне. Встречать каждый новый день на побережье, наблюдать, как серебристые рыбки играются с солнечными бликами… но затем я вспомнил, что любое занятие имеет свойство быстро надоедать. Наверняка они ненавидят своё ремесло и хотели бы быть казначеями. Песок ощущался раскалённой лавой даже сквозь подошвы сланцев. Беспощадное тропическое божество готовилось войти в зенит, выжигая из мира тени и полутона. Я сбросил на песок футболку, тапки и полупустой рюкзак и с разбега нырнул в парное молоко моря. Полный восторг. Как и вчера. И позавчера. И неделю назад. Такой абсолютный и безоговорочный, что начинало подташнивать. Деревянный променад. Палатка с мороженым. — Черничное, — ежедневно говорил я, и продавец больше не уточнял, просто молча протягивал хрустящую трубочку. Я кусал сиреневый пломбир, любуясь на призрачные, как подолы свадебных саванов, волны. Они гладили берег, оставляя на песке разноцветные пузырьки, в каждом из которых притаилась миниатюрная радуга. День сурка продолжался. И было хорошо. Слишком хорошо. Только всё чаще, в самый неподходящий момент глядя на профиль Ками на подушке, я ловил себя на мысли: а ведь так же, наверное, было и у Кая. Он тоже знал все изгибы её тела. И тоже, наверное, испытывал это странное, но волнующее чувство власти. Тогда мне начинало казаться, что я — не я вовсе, а ухудшенная копия погибшего посла. Тень, которую он отбросил в будущее, чтобы та доделывала за ним самую грязную работу. Я просыпался среди ночи от того, что мне чудился запах вишнёвой сигариллы. Или в отражении в оконном стекле вместо моего уставшего лица мелькала насмешливая ухмылка. Нет, я не боялся его призрака. Я боялся им стать. Расправившись с мороженым, я уселся под сень пышной пальмы. За время, проведённое в Мэленде, тело, казалось, привыкло к палящему тропическому светилу, и я забыл, что такое солнечные ожоги. Только на плечах кожа иногда отшелушивалась до нежно-розовых пятен, чтобы в скором времени снова приобрести коричневатый оттенок. Тем не менее, я до сих пор предпочитал тень. Я расстегнул рюкзак и выудил из его чёрной пасти книгу в персиково-розовой обложке. «Мэлендские притчи». Я периодически почитывал их, потому что другого чтива на русском языке здесь не было. «Добрый дух и Злой дух пришли к Белой обезьяне. — Учитель, — сказали они, — мы не поделили маску и сломали её. Что делать нам теперь? Обезьяна вздохнула. — Люди зовут вас богами. Молятся вам. Просят. А вы и меж собой не управитесь. Она оттолкнулась от земли и прыгнула высоко-высоко, к самой Луне. Вцепилась зубами в лунный край и откусила кусок больше прежнего. Вернувшись на Гору, села Обезьяна под старым персиковым деревом и принялась лепить. Никто не видел, что выходило из-под её лап, только сияние лилось сквозь листву. Когда работа была закончена, Обезьяна послала за духами стаю светозарных птиц. — Вот, — сказала Обезьяна явившимся духам, — и боле меня не тревожьте. Духи поклонились и ушли. А что слепила Белая Обезьяна, про то притча молчит, но говорят, с тех пор, когда двое не могут решить спор, они смотрят на Луну. Ибо в лунном свете заключена та частица, что слепила Обезьяна. И тот, кто смотрит долго, перестаёт отличать Доброго духа от Злого. А перестав отличать — перестаёт и спорить.

Притча про куклу с бледными губами

У Мастера умерла Любимая. Не от болезни, не от старости — задохнулась собственной гордостью. Остался у Мастера только пепел в сердце да старая кукла, похожая на Любимую. Мастер впал в безумие от горя. Он унёс куклу в свою пещеру, где тикали часы из птичьих костей и текли реки из ртути. Там он пытался вдохнуть в неё жизнь: шептал имена, целовал холодные фарфоровые руки, впрыскивал в шарнирные суставы эссенцию забытых клятв. Он принёс горсть веснушек с плеч рыбачки, умершей в родах и не успевшей взглянуть на сына. Принёс каплю утреннего неба из глаз мальчика-сироты, верившего, что родители заберут его на облако. Принёс тихое «зачем?» из последнего вздоха старого философа, разочаровавшегося во всех ответах. Всё это смешал Мастер с ртутной водой и омыл куклу. И случилось чудо не-рождения. Кукла не помнила ни дворцов, ни ненависти, ни злых королей. Глаза её стали светло-голубым цветом вопроса. Губы обрели бледный оттенок утренней розы. По ним рассыпались веснушки — словно дальние звёзды проступили сквозь кожу. Когда она открыла глаза, Мастер заплакал. Он назвал её Соня от слова сон, ибо она была сном о том, какой могла бы быть жизнь, если бы началась с чистого листа, а не с ненависти и божественного бремени. Соня росла в пещере среди артефактов и свитков. Она не была человеком, но училась им быть. Играла шариками, рождавшимися из эха смеха. Задавала вопросы, ставившие в тупик мудрецов…» — Даже с книжкой в руках выглядишь не очень умно! — раздался сверху любимый насмешливый голос. — Без книжки ещё хуже, полагаю, — я поднял взгляд на нависшую надо мной Ками. — «Мэлендские притчи»? Серьёзно? Откуда вообще у тебя эта книга?.. — Левита дала, — бросил я без задней мысли. — В самолёте. — Влад, ты совсем идиот? — принцесса обречённо выдохнула и плюхнулась на песок возле меня. Не знающему человеку со стороны могло показаться, что у неё подкосились ноги, но я-то понимал, что обделённая природной грацией Ками решила приземлиться рядом осознанно. — Левиты в том самолёте не было. Мне показалось, что песок подо мной растворяется, подобно мостовой в загробном мире. — Что значит «не было»? Мы оба её видели. Она сидела через проход, а потом дала мне эту книгу! — Это был не она, — покачала головой Ками. Лёгкий морской бриз показался ледяным сквозняком из открытой в небытие двери. — Но я же с ней разговаривал! — Ты разговаривал с Коогом, — обречённо проговорила принцесса. — Он летел с нами на остров, и это он дал тебе книгу. Ты что, правда не видел, что это не Левита, а Коог? — А как я, по-твоему, должен был это видеть? Извините, Ваше Высочество, у меня всего два глаза… — Так там и двумя глазами было видно. У неё даже цвет радужной оболочки изменился! Единственный плюс ваших светлых глаз: если вами овладеет древнее зло, сразу станет понятно… — Светлых? У неё же вроде карие. — Нет, Влад, у Левиты всегда были светлые глаза. А тебе пить меньше стоило бы. Ну подумаешь, запамятовал чуток. В конце концов, в то время я и правда пил, как не в себя. Куда трагичнее то, что кареглазые люди очень часто до такой степени шовинисты, что все глаза в мире делят на «как у меня» и «светлые». — Так, ну и за каким чертом Коогу понадобилось давать мне этот сборник сказок для душевнобольных? — А сам-то как думаешь? — Понятия не имею, — фыркнул я. — Ты ведь слышал историю про госпожу Гэш, не так ли? — Что-то где-то слышал, — я решил не сдавать беднягу Соллордюка. — А ты не задавался вопросом, почему первая красавица Мэленда полюбила рогатое чудище? — Потому что он спас её от Пуннора? — предположил я. — Не только. Никто не полюбит первого встречного спасителя. Чтобы тебя любили, нужно и другими прикольными качествами обладать. Я не выдержал и рассмеялся: — И какие же «прикольные качества» были у Коога? Помимо рогов. — Коог — не просто злобная хтонь, — осудила принцесса моё неведение. — Он у нас отвечает за образование и просвещение. Покровительствует учёным, — произнесла она с иррационально благоговейной гордостью. — В кого, по-твоему, Кай такой умный? Я заржал в голос. Разъярённый демон вручил мне книгу, чтобы я набрался уму-разуму. Цирк да и только, что я ещё могу сказать? Ками склонила голову мне на плечо. Пахло чем-то морозно-кокосовым. — Мне так хорошо с тобой, — выдохнул я ей в макушку. — А я вот будто не свою жизнь живу… — протянула принцесса. Я предпочёл пропустить явно угрожающую моему беззаветному счастью фразу мимо ушей. Мы проводили солнце ко сну, обнимаясь на остывающем песке, и, поприветствовав первую звезду, нахально появившуюся на сиреневом небе, вернулись в бунгало. Едва захлопнулась дверь, Ками обвила руками мою шею. Пахло солью и той самой подгоревшей кожей. Как и каждый день. — Мы сегодня кое-что не закончили, — дыхание обожгло подпаленное таки солнцем ухо. Принцесса опустилась на колени прямо в коридоре и потянула вниз не успевшие высохнуть пляжные шорты. Сосала она настолько искусно, что это отдавало эффектом зловещей долины. Каждое движение языка было именно таким, как нужно, точно она действовала строго по методичке. Если бы я выкинул из головы все мысли, то наверняка кончил бы меньше, чем за минуту. Но я не мог не думать. Не думать о том, что всему этому годами обучал её Кай. Что она ведёт себя со мной так же, как с Каем, потому что не умеет иначе. Тогда я не осознавал, что уже давно стал в разы хуже Кая. Что однообразная сурковая бытовуха, казавшаяся мне идиллией, была для привыкшей к праздникам и приключениям принцессы куда большей пыткой, чем любые физические истязания.

***

Услышав знакомый голос, Кай, до этого бледным призраком сидевший в углу и разглядывающий вечно гноящуюся руку, поднял голову. — Мальчик мой, выглядишь уставшим, — проговорил Сунь, имитируя в голосе искреннее беспокойство. Блеклый янтарь очей скользнул по лицу наставника. — Я мёртв, профессор. Я всё время выгляжу одинаково. Сунь звонко рассмеялся: — Справедливо. Но я пришёл не для того, чтобы обсуждать твою внешность. Кай отвернулся и крикнул вглубь невидимой клетки: — Смотри, папа, старая макака пришла позлорадствовать! Бесформенная тень демона сгустилась у границы звуковой тюрьмы, на мгновение приняв смутные очертания самого Суня, затем плачущей женщины, а после вернулась в состояние зияющей пустоты с точками красных глаз. — А ты так и не научился почтительности, мой мальчик, — в голосе бывшего профессора не было ни грамма обиды. С такой интонацией добрый дедушка поучает нерадивого внука, в котором души не чает. — И допустил ещё несколько стратегических ошибок, ставших фатальными. Власть никогда не цепляется за один объект. Она рассеяна, как туман. — Убирайся, старая обезьяна! Ты уже однажды отравил его разум, не смей прикасаться к нему снова! — гневный бас Коога прорезал эфир. Силэрт, физически ощущавший чужую боль, вздрогнул. Сунь не удостоил демона взглядом, продолжая говорить с Каем. — И теперь ты гниешь в загробной тюрьме по вине собственного отца. Жалкое зрелище для моего лучшего ученика. — Я всё исправлю! Я верну силу! Я… — продолжал вопить демон. — Ты стал ещё зануднее, Коог, сделай одолжение хотя бы загробному миру и замолчи, — холодно оборвал его Сунь и снова развернулся к Силэрту. — Прости за недостойное зрелище, милый. Некогда блестящий ум, низведённый до уровня блеклой тени. Жаль. Итак, о чём это мы? Говорю прямо, как ты любишь. Я бы хотел забрать Кая. Его роль до конца не отыграна. Да, мы оба знаем: чтобы расторгнуть сделку такого уровня, нужен Фаррарух. Или… замена. Звук арфы на миг исказился, став пронзительным, точно птичий крик. Кай вздрогнул и медленно поднялся, подходя к краю клетки. В глубине янтаря промелькнуло что-то, похожее на надежду. — Замена? — вскинул бровь Силэрт. — Ты лучше меня знаешь правила, друг. Таких, как Кай, днём с огнём не сыщешь… — Сыщешь, — умиротворённая улыбка переросла в лучезарную. — Ещё как сыщешь…