Контракт на месть

Холодный ноябрьский ветер хлестал по лицу, забираясь под тонкую блузку, пробирая до самых костей. Но этот холод не шел ни в какое сравнение с тем льдом, что разливался сейчас в моей груди. Я стояла на коленях на мокром асфальте парковки «Nortex Holdings», чувствуя, как грязная вода из лужи пропитывает мои дорогие колготки, купленные специально для него. Для Дэниелла. Боже, какая же я была дура. Передо мной возвышался он — мужчина, ради которого я была готова сдохнуть. Дэниелл Норт. Моя первая любовь, мой первый мужчина, тот, кому я отдала всё, не прося ничего взамен. Его темные волосы были уложены в идеальную небрежность, на губах играла та самая ухмылка, от которой у меня когда-то подкашивались колени. Только теперь эта ухмылка не сулила ничего, кроме боли. Рядом с ним стояла она. Бони Левайн. Платиновая сучка в розовом топе с бантиком, похожая на фарфоровую куклу, которую достают с полки только по праздникам. Её светлые волосы струились по плечам, как жидкое золото, а огромные серо-голубые глаза смотрели на меня с таким ледяным презрением, что у меня перехватывало дыхание. — За что?.. — мой голос сорвался в хрип. Я едва узнала себя. — За что вы так со мной? Я сделала всё для тебя! Я любила тебя, Дэни! Каждый грёбаный день я только и думала, как сделать тебя счастливым! Он затянулся сигаретой. Огонек на конце вспыхнул оранжевым в темноте, и пепел упал прямо на мои руки, которые я судорожно сжимала в кулаки. Ожог был крошечным, но я даже не дернулась. Физическая боль сейчас казалась такой незначительной по сравнению с той агонией, что разрывала мою душу на части. — Очнись, Айви, — протянул он насмешливо, выпуская дым мне в лицо. Дым был ментоловый, его любимый. Раньше я целовала его сразу после того, как он курил, и мне нравился этот холодок на его губах. Теперь этот запах будет вызывать у меня только тошноту. — Пора давно уже было повзрослеть. Что ты ноешь, как сопливая малолетка? Думаешь, трахнулась со мной пару раз — и теперь мы семья до гроба? — Мы жили вместе два года! — закричала я, чувствуя, как соленые слезы затекают в рот. — Два грёбаных года! Я готовила тебе ужины, я стирала твои носки, я терпела твоих тупых друзей! Я брала кредит, чтобы ты мог открыть свой сраный бизнес! Он поморщился, словно от зубной боли. — Вот именно, Айви. Ты брала кредит. Ты готовила ужины. Ты стирала носки. Ты была удобной. Удобной, понимаешь? Как тапочки. Как старая мебель. А теперь я хочу чего-то нового. Чего-то... достойного. Бони хихикнула. Звук был мелодичный, как колокольчик, но от него у меня побежали мурашки по спине. Она достала из своей крошечной сумочки от Прада позолоченный портсигар, щелчком открыла его и извлекла тонкую, явно дамскую сигарету. Дэниелл тут же поднес ей зажигалку. — Какая же ты жалкая, милая Айви, — произнесла она, выдыхая тонкую струйку дыма. Голос у нее был нежный, почти ласковый, как у воспитательницы в детском саду. — Стоишь на коленях в луже, пытаешься что-то доказать. Идиотка. Ты думала, что достойна его? Ты, с твоей убогой квартиркой в спальном районе, с твоей работой секретарши, с твоими дешевыми духами из масс-маркета? Ты — расходный материал. Одноразовая игрушка, которую пора выбросить. — Заткнись, шлюха! — выплюнула я, чувствуя, как внутри закипает слепая, животная ярость. — Это ты его окрутила! Это ты влезла в наши отношения! Бони изогнула бровь, ничуть не оскорбившись. — Окрутила? Дорогая моя, не нужно окручивать того, кто сам рвется из твоих рук. Дэниелл с первого дня мечтал избавиться от тебя. Ты была ему обузой, гирей на ногах. А я... я предложила ему сделку. Выгодную сделку. Я посмотрела на Дэниелла. Он не отрицал. Он просто стоял и ухмылялся, наблюдая за моей агонией с выражением скучающего зрителя в дешевом театре. И вот в этот момент что-то внутри меня окончательно сломалось. — Ты... ты не человек, — прошептала я. — Ты монстр. — Ну вот, начала оскорблять, — театрально вздохнул он. — Ладно, хватит болтовни. У нас еще романтический ужин сегодня. А у тебя, дорогая моя, впереди захватывающее путешествие. В места не столь отдаленные. Он полез во внутренний карман пальто и достал оттуда стопку бумаг. На мгновение замер, наслаждаясь моментом, а потом швырнул их мне в лицо. Листы разлетелись, словно стая белых птиц, закружились в воздухе и начали опускаться в грязные лужи, чернила расплывались, но я успела разобрать заголовки. *«Досье подозреваемой Айви Моррисон»* *«Акт о хищении конфиденциальных данных»* *«Протокол внутреннего расследования»* — Это... это мое досье? — прошептала я, судорожно собирая мокрые листы дрожащими руками. — Твое, твое, — кивнул Дэниелл. — Кража документов в особо крупном размере, детка. Помнишь проект «Лазарь»? Тот самый, над которым мы работали три месяца? Тот, к которому имели доступ только я, ты, Бони и сам босс? — Я не крала! — заорала я так громко, что мой голос эхом разнесся по пустой парковке. — Это ты! Это вы! Вы подставили меня, ублюдки! Вы украли данные, а меня сделали козлом отпущения! — Ну конечно, мы, — спокойно согласилась Бони, поправляя бриллиантовую сережку. — Только кому ты об этом расскажешь? Полиции? Судье? Присяжным? Все цифровые следы ведут к твоему рабочему терминалу. IP-адрес, время входа, сессионные ключи — всё указывает на тебя. Я лично позаботилась об этом. — Ты... ты, настоящее чудовище — до меня начала доходить вся глубина ямы, в которую меня загнали. — О, дорогая, я много кто, — улыбнулась она. — Но тебе об этом знать не обязательно. Дэниелл присел передо мной на корточки. Его лицо оказалось так близко, что я могла разглядеть крошечный шрам над левой бровью — след от падения с велосипеда в детстве. Я помнила каждую черточку этого лица. Я целовала его каждую ночь перед сном. Я считала его самым красивым мужчиной на земле. Теперь я видела перед собой чудовище в человеческой коже. Он грубо схватил меня за подбородок, сжал так, что зубы клацнули, и поднял мое лицо к свету уличного фонаря. — Твое место за решеткой, красотка, — произнес он почти ласково. — Конкретно за решеткой, на долгие-долгие годы. Знаешь, за что тебя осудят? Особо крупный размер, Айви. Это минимум двенадцать лет строгого режима. А учитывая, что босс лично надавит на судью... думаю, тебе светит пожизненное. — Босс? — прохрипела я. — При чем здесь босс? — Ты украла данные у самого Джонатана Грейвза, — расхохотался Дэниелл. — Ты хоть понимаешь, кто это? Это не просто предприниматель, это человек, который держит в кулаке полгорода! У него связи в правительстве, в судах, в тюремной администрации! Он в ярости, Айви. В абсолютной, титанической ярости. И он хочет, чтобы ты страдала. — Но это же вы! — снова закричала я. — Это вы украли, я ничего не делала! Вы не можете так со мной поступить! — Уже поступили, — пожал плечами Дэниелл и поднялся. — Скоро сюда приедут агенты, и тебя заберут. Прощай, Айви. Не скучай. Он повернулся ко мне спиной. Ко мне спиной, сука! После всего, что между нами было, он просто отвернулся и обнял эту блондинистую дрянь за талию. Бони прижалась к нему, положила голову на плечо и бросила на меня последний взгляд — взгляд победительницы, сожравшей свою добычу. — Пойдем, детка, — услышала я голос Дэниелла. — У нас столик в «Ля Флере» через час. Не хочу опаздывать. — «Ля Флер»? — прошептала я. — Это же... это был наш ресторан... Но он уже не слышал. Они удалялись, два силуэта в свете фонарей — высокий темный и хрупкий светлый. Моя любовь и мое проклятие. А я осталась стоять на коленях в ледяной луже, судорожно сжимая в кулаках мокрые обрывки собственного смертного приговора. В этот момент послышался звук моторов. Две черные машины без номеров, похожие на хищных акул, вывернули из-за угла и, подняв веер брызг, затормозили прямо передо мной. Фары ослепили меня, я зажмурилась, а когда открыла глаза — было уже поздно. Дверцы распахнулись одновременно. Из машин высыпали четверо. Не копы, нет. Частные агенты службы безопасности «Nortex Holdings». Я знала этих ребят. Мы здоровались по утрам в лифте. Один из них, Маркус, даже приглашал меня на кофе пару раз. Теперь он смотрел на меня как на пустое место. Как на мусор. — Мисс Моррисон, — произнес старший, лысый амбал с бычьей шеей и сломанным носом. — Вы арестованы за кражу конфиденциальных документов в особо крупном размере. Прошу не двигаться и вести себя смирно. — Маркус! — в отчаянии крикнула я, узнав знакомого. — Маркус, ты же знаешь меня! Я ничего не крала! Это Дэниелл и Бони, они всё подстроили! Ты должен мне поверить! Маркус отвел глаза. Он не мог на меня смотреть. Но его руки не дрогнули, когда он вместе с лысым схватил меня за локти и рывком поднял с колен. Я попыталась вырваться, но куда там — они были профессионалами. Меня развернули лицом к капоту и с силой прижали к холодному металлу. Дождь усилился, капли барабанили по крыше машины, по моей спине, по волосам, стекали за шиворот. — Руки за спину, — скомандовал лысый. — Пожалуйста... — взмолилась я. — Пожалуйста, выслушайте меня. Я невиновна. Клянусь своей жизнью, я невиновна! — Все вы так говорите, — прошептал он мне на ухо, обдавая запахом виски и чеснока. — Лишь бы вас поскорее отпустили. Но не переживай, пташка. Тебе грозит пожизненное. И поверь мне на слово — ты проведешь в муках всю свою оставшуюся жизнь. Он защелкнул на моих запястьях холодные браслеты наручников. Металл впился в кожу, и я поморщилась от боли. Но худшее было впереди. Пока второй агент держал меня за плечи, лысый вдруг развернул меня и с размаху ударил по лицу. Хлесткая пощечина обожгла щеку, в глазах вспыхнули искры. — Это за «шлюху», — спокойно пояснил он. — Мистер Грейвз не любит, когда его сотрудников оскорбляют. От удара у меня зазвенело в ушах. Рот наполнился металлическим привкусом крови, я сплюнула и увидела на асфальте красное пятно, тут же размытое дождем. — Хватит, — пробормотал Маркус, но лысый его проигнорировал. Его ладонь легла на мой зад и сильно, с оттяжкой шлепнула. Звук хлопка эхом разнесся по парковке, и я вскрикнула от унижения и боли. — Расслабься, пташка, — прошептал он мне на ухо, его сальные пальцы сжали мою ягодицу. — Это только начало. Когда окажешься в камере, там тебя будут лапать совсем по-другому. Тюремные лесбиянки, знаешь ли, не такие нежные, как я. — Убери от меня свои грязные руки, ублюдок! — ярость придала мне сил, и я дернулась назад, пытаясь ударить его головой. Но агенты держали крепко, и мой бунт ничего не дал. — Ого, какой характер, — хмыкнул лысый. — Ничего, в тюрьме характеры ломают быстро. Месяца не пройдет — будешь лизать сапоги надзирателям и вымаливать лишнюю пайку хлеба. Меня грубо запихали в фургон. Внутри пахло кожей, пластиком и чем-то кислым — то ли потом, то ли страхом предыдущих «пассажиров». Два агента сели по бокам, зажав меня в тиски, третий устроился напротив, сверля меня безразличным взглядом. — Трогай, — скомандовал он водителю, и машина плавно тронулась с места. Я повернулась к окну. Сквозь тонированное стекло и пелену дождя я видела, как Дэниелл и Бони садятся в его «Мерседес» цвета мокрого асфальта. Он открыл ей дверь. За два года он ни разу не открыл мне дверь машины! Она села, поправила юбку, он захлопнул дверь и сел за руль. Через минуту их габаритные огни исчезли за поворотом. Я прижалась лбом к холодному стеклу. Слезы беззвучно катились по щекам, смешиваясь с остатками туши, дождем и кровью. Я чувствовала себя пустой. Выжатой до дна. Меня просто использовали и выбросили, как сломанную игрушку, даже не потрудившись заметить след. Но где-то в самой глубине этой пустоты, под слоями боли, унижения и отчаяния, начинал зарождаться уголек. Маленький, горячий, он тлел и разрастался, подпитываемый каждым воспоминанием о его ухмылке, о ее ледяном взгляде, о сальных пальцах лысого агента на моем теле. — Я этого так не оставлю, — прошептала я, и мой голос прозвучал глухо в тишине фургона. — Я заставлю вас всех гореть. Гореть в самом настоящем аду. — Заткнись там, — бросил агент напротив. — Успеешь еще наговориться. На допросах. Я замолчала. Не потому что испугалась его. А потому что давала себе клятву. Самую страшную клятву в своей жизни. Вы не знаете, с кем связались. Вы думаете, я слабая? Вы думаете, меня можно растоптать и выбросить? О, нет. Я выберусь. Не знаю как, но выберусь. И когда этот день настанет, я приду к вам. К каждому из вас. И заставлю вас молить о смерти так же, как я сейчас молю о справедливости. Слышишь, Дэниелл? Слышишь, Бони? Это я вам обещаю.

***

Помещение, куда меня привезли, больше напоминало подвал гестапо, чем полицейский участок. Никаких дежурных частей с ярким светом и скучающими сержантами. Голые бетонные стены, серые металлические двери и лампы дневного света, мерзко жужжащие под потолком. Меня провели по длинному коридору, и каждый шаг отдавался эхом в пустоте. Агенты сдали меня с рук на руки двум мрачным женщинам в форме — надзирательницам, судя по бейджикам — и растворились в темноте, как и не было. Надзирательницы тоже не отличались нежностью. Меня обыскали с головы до ног, отобрали телефон, сережки, часы, даже ремень с брюк — «чтобы не повесилась», пояснила одна из них с мерзкой ухмылкой. Заставили раздеться догола. Я стояла, дрожа от холода и унижения, пока они осматривали мои вещи, отпуская сальные шуточки. — Хорошенькая, — протянула та, что помоложе, с крысиным лицом и крашеными в рыжий волосами. — В камере такую быстро по кругу пустят. — Ничего, — флегматично ответила старшая, грузная тетка с синими наколками на пальцах. — Не наша забота. Босс сказал — упечь по полной. Остальное не наше дело. Мне выдали робу. Серую, колючую, пропахшую хлоркой и чужим потом. Она была велика мне размера на два, и я утонула в ней, как в мешке. Потом меня повели в камеру. Одиночная камера. Маленькая бетонная коробка два на три метра. Железная койка, привинченная к полу. Железный унитаз без сиденья. Крошечное окошко под потолком, забранное решеткой, через которое не видно ничего, кроме серого неба. И лампа. Такая же жужжащая, как в коридоре. Её не выключали. Вообще никогда. — Располагайся, — бросила рыжая надзирательница, захлопывая за мной дверь. — Твой новый дом на ближайшие лет двадцать. Дверь лязгнула с металлическим лязгом. Замок заскрежетал. И я осталась одна. Одна в полной тишине. Я стояла посреди камеры, обхватив себя руками, и пыталась осознать масштаб катастрофы. Еще вчера я была нормальной женщиной. У меня была работа, парень, кредит за холодильник и планы на отпуск. А сегодня я — заключенная, которую ждет пожизненное, и мир вокруг рухнул, как карточный домик, стоит только дунуть. Я опустилась на койку. Матрас был тонкий, жесткий, набитый чем-то, что пахло плесенью и отчаянием. Но выбора не было. Я легла, поджав колени к груди, и уставилась в стену. Прошел час. Или два. Или три. Здесь, без окон, без часов, без возможности отличить день от ночи, время текло по-особому. Тягуче, медленно, как патока. Каждая минута длилась вечность. Каждая мысль ввинчивалась в мозг, как раскаленный гвоздь. Я прокручивала в голове каждую минуту нашего романа с Дэниеллом. Первое свидание в дешевой кофейне, где он не смог заплатить за мой латте, и я сама полезла в кошелек. Первый поцелуй под дождем, когда я промочила ноги, но была счастлива. Первая ночь — неуклюжая, быстрая, но такая полная нежности. Или это мне казалось, что нежности? Теперь я видела все в другом свете. Как он никогда не знакомил меня с друзьями. Как он морщился, когда я хотела пойти в гости к моей маме. Как он закрывал телефон, когда я входила в комнату. Все эти красные флаги, на которые я закрывала глаза, — теперь они пылали у меня перед глазами алым неоном. — Идиотка, — прошептала я в темноту. — Какая же ты идиотка, Айви. И тут в углу камеры что-то шевельнулось. Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с утроенной силой. Там, в самой темной части камеры, куда не доставал свет от лампы, сгустилась тень. Нет, не тень. Это было что-то другое. Что-то плотное, живое, дышащее. — Кто здесь? — прошептала я, садясь на койке. Голос дрожал, но я старалась говорить твердо. — Кто здесь, я сказала! Тишина. А потом — смех. Тихий, бархатный, с легкой хрипотцой, от которого у меня мурашки побежали по всему телу, а волоски на руках встали дыбом. — Ха-ха-ха... Крошка, твоя ненависть меня забавляет, — произнес голос из темноты. Он был глубокий, мужской, с нотками высокомерия и скуки, словно обладатель этого голоса наблюдал за мной с высоты невидимого трона. — Я почувствовал её за несколько миль отсюда. Она густая, как кровь. Сладкая, как вино. И черная, как сама бездна. — Я спрашиваю в последний раз: кто здесь? — я сжала кулаки, хотя прекрасно понимала, что в драке с невидимым существом у меня нет ни шанса. — Выходи, трус! Покажись! — Трус? — голос стал ближе. — О, милая моя, ты даже не представляешь, с кем разговариваешь. Из темноты вышел мужчина. Нет. Не мужчина. Мужчины так не выглядят. Мужчины не двигаются с такой плавной, кошачьей грацией. Мужчины не носят в глазах огонь преисподней. Он был высок, ростом под метр девяносто, может, чуть выше. Широкие плечи, обтянутые черной кожаной курткой-косухой. Под курткой — простая черная майка, открывающая бледную, почти фарфоровую кожу. На шее — тонкая серебряная цепочка с каким-то кулоном, который я не смогла разглядеть в полутьме. Его волосы были черными как вороново крыло, прямыми и шелковистыми, спадающими на лицо длинной челкой. Одно ухо было усеяно серьгами и каффами — серебро и сталь, острые, как лезвия. И лицо. Господи, это лицо. Тонкие, аристократические черты, острые скулы, бледные, почти бескровные губы. Темные круги под глазами, придававшие ему вид больного, но до жути красивого хищника. А глаза... Его глаза горели красным. Это не был эффект линз или отблеск лампы. В самой глубине его зрачков тлел огонек, как уголек в костре, меняющий цвет от темно-бордового до ярко-алого. И когда он смотрел на меня, я чувствовала, как этот огонь проникает прямо в душу, обжигая, испытывая, взвешивая. — Ты... — прошептала я, вжимаясь спиной в холодную бетонную стену. — Ты кто? Откуда ты? Как ты сюда пробрался? Тут же везде охрана, сигнализация... — Айви, не бойся, — он улыбнулся, и в его улыбке было что-то хищное, что-то опасное, но при этом необъяснимо притягательное. — Я не причиню тебе вреда. По крайней мере, сейчас. Он начал ходить кругами по моей крошечной камере, и каждое его движение было плавным, как у танцора или хищного зверя перед прыжком. Я следила за ним, затаив дыхание. — Меня привлекла твоя ненависть, — продолжил он, останавливаясь прямо передо мной. — Такая искренняя, такая чистая, такая... горячая. В современном мире люди разучились ненавидеть по-настоящему. Они злятся на пробки, на начальника, на высокие цены. Это скучно. Это пресно. А твоя ненависть... Она исходит прямо от сердца. Он протянул руку и коснулся пальцами моей груди — прямо там, где бешено колотилось сердце. Его пальцы были холодными. Нет, не просто холодными. Ледяными. Как прикосновение покойника. И ногти... Я заметила, что его ногти длиннее, чем у обычных людей, и заостренные, как маленькие когти. — Вот здесь, — прошептал он, чуть надавливая. — Я чувствую это. Ненависть, боль, жажда мести. Великолепный коктейль. Ты хочешь, чтобы они страдали. Хочешь, чтобы они горели. Хочешь, чтобы они заплатили за каждую твою слезу. Не так ли, Айви Моррисон? — Откуда ты знаешь мое имя? — прошептала я, не в силах пошевелиться. — Я знаю гораздо больше, чем твое имя, дорогая, — он убрал руку и снова улыбнулся. — Я знаю о Дэниелле Норте. Знаю о Бони Левайн. Знаю о том, что они тебя подставили. Знаю, что тебе грозит пожизненное. И знаю, что ты сейчас чувствуешь. — Ты что, из полиции? Из службы безопасности? Тебя подослали, чтобы выбить из меня признание? Он расхохотался. Искренне, запрокинув голову, и его смех эхом разнесся по камере, хотя я не понимала, как такой громкий звук не привлек внимания охраны. — Из полиции? О, Айви, ну повеселила. Нет, я не из полиции. И не из службы безопасности твоего дражайшего босса. Я... с другой стороны баррикад, скажем так. — Тогда кто ты? — повторила я. — И как ты сюда пробрался? Это закрытая тюрьма, тут сигнализация, камеры... — Ах да, я же не представился, — он театрально хлопнул себя по лбу. — Прошу прощения, моветон. Меня зовут Роланд. Роланд Брак. И я, моя дорогая, сын самого Люцифера. Я моргнула. Потом еще раз. Потом нервно хихикнула. — Сын Люцифера? Дьявола? Что за чушь собачья? Ты меня за дуру держишь? Ты из цирка сбежал, что ли? Или психушки? — Ох, Айви, — он закатил глаза, и в этом жесте было столько театрального страдания, что я чуть не рассмеялась снова, если бы ситуация не была настолько абсурдной. — Вам, смертным, вечно надо всё доказывать. Вы не верите в то, что видите. Не верите в то, что слышите. Вам нужны доказательства. — Ну давай, — я скрестила руки на груди, стараясь скрыть дрожь. — Удиви меня, «сын Люцифера». Он улыбнулся. И в следующую секунду мир вокруг меня перевернулся. Роланд раскинул руки в стороны, и из его спины с треском и шорохом вырвались крылья. Огромные, черные, переливающиеся в свете лампы как вороново оперение или антрацит. Они заполнили всю камеру, от стены до стены, кончиками перьев задевая потолок. Воздух наполнился запахом серы, озона и чего-то еще — древнего, страшного, непостижимого. Я заорала. Не закричала, а именно заорала, вжимаясь в стену так, словно хотела пройти сквозь бетон. Сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами все плыло. — Ну вот, — спокойно произнес он, складывая крылья за спиной. — Теперь ты веришь? — Ты... ты... дьявол? — прошептала я, не в силах отвести взгляд от этих жутких, прекрасных, невозможных крыльев. — Я сын Люцифера, — поправил он с легким раздражением. — Это разные вещи. Мой отец правит Преисподней, а я... скажем так, я наследный принц. Скучающий, между прочим. Очень, очень скучающий. Он шагнул ко мне, и я инстинктивно отшатнулась, но уперлась спиной в стену. Бежать было некуда. Его глаза горели всё ярче, и я чувствовала исходящий от него жар — не физический, а какой-то иной, проникающий прямо в душу, выворачивающий её наизнанку. — Но твоя ненависть, Айви... — прошептал он, и его губы растянулись в улыбке, обнажая безупречно белые зубы. — Твоя ненависть развлекла меня. А это в наши дни большая редкость. Поэтому я хочу сделать тебе предложение. — Какое еще предложение? — мой голос дрожал, но я старалась держаться. Не показывать страх. Не давать ему этого удовольствия. - Я тебе расскажу чуть позже, а сейчас лучше задержи дыхание.- сказал весело Роланд. В моей голове пронеслись образы. Дэниелл. Его ухмылка. Его рука на талии Бони. Бони с её ледяным взглядом и сладким голосом. Лысый агент, шлепающий меня по заду. Холодная камера, в которой мне предстоит гнить до конца жизни. Я посмотрела на протянутую руку. Потом в красные глаза Роланда. И поняла, что выбора у меня нет. В тот же миг его пальцы сомкнулись на моем запястье стальной хваткой, а свободная рука обхватила мою талию, притягивая к себе с такой силой, что весь воздух вышибло из легких. Его тело было горячим — невероятно, обжигающе горячим, словно он был сделан из раскаленного металла. Запах серы усилился, забивая ноздри, проникая в мозг. Его крылья распахнулись снова — огромные, черные, заслоняющие всё. Я хотела закричать, но не смогла издать ни звука. Мир вокруг меня закружился, завертелся в бешеном вихре. Стены камеры исчезли, растворились, словно их и не было. Пол ушел из-под ног, и мы взмыли вверх — или вниз, я не могла понять, потому что пространство и время потеряли всякий смысл. Вокруг нас мелькали образы. Я видела огонь. Реку из пламени. Какие-то тени, огромные, бесформенные, проносящиеся мимо с диким воем. Я чувствовала жар, пронизывающий меня насквозь, и холод, леденящий кровь в жилах, одновременно. Звуки слились в единый гул — крики, стоны, смех, скрежет металла. А потом всё стихло. Я открыла глаза — хотя не помнила, когда закрывала их — и поняла, что мы больше не в камере. Мы стояли в огромном зале. Нет, не в зале. Это было что-то совсем иное. Стены из черного обсидиана, испещренные алыми прожилками, пульсировали, словно живые. Пол был прозрачным, как стекло, и под ним клубился багровый туман, в котором мелькали неясные фигуры. Воздух был горячим и сухим, пах серой, ладаном и чем-то еще — сладким, приторным, как гниющие цветы. Над головой не было потолка — только бесконечное багровое небо, в котором кружили какие-то твари. Огромные, крылатые, они парили в вышине, издавая крики, от которых закладывало уши. Роланд отпустил меня, и я пошатнулась, едва не упав на колени. Голова кружилась, тошнота подкатывала к горлу. — Добро пожаловать, — произнес он, делая широкий жест рукой. В его голосе звучали нотки гордости и веселья. — Добро пожаловать в мой мир, Айви Моррисон. Добро пожаловать в Преисподнюю.