Фатальная преданность

꧁𑁍꧂

Дорожный экипаж с тяжелым фамильным гербом рода Ким на лакированной дверце мерно покачивается на ухабах, увозя своих пассажиров всё дальше от сонной тишины Яр-холла. За окном проплывают серые, унылые пейзажи лондонских окраин, которые постепенно сменяются тесными, закопченными улочками Ист-Энда. Туман здесь кажется еще гуще — он смешивается с едким дымом фабричных труб, запахом гнилой рыбы, дешевого эля и речной сырости. Лондон встречает своего Сторожевого пса привычным, удушающим оскалом. Внутри кареты царит полумрак, разбавляемый лишь редкими вспышками уличных фонарей. Ким Тэхён сидит у окна, подперев подбородок рукой в тонкой кожаной перчатке. Его пронзительно-синий глаз неподвижно устремлен на стекающие по стеклу капли дождя. Лицо юного графа кажется восковой маской — ни одна мышца не дрожит, но пальцы второй руки, лежащие на колене, то и дело нервно постукивают по тяжелой трости с набалдашником в виде серебряной птицы. Напротив него, на узком сиденье, расположился Чон Чонгук. Даже в трясущемся экипаже его тело сохраняет пугающую, абсолютную неподвижность. Демон сидит прямо, заложив ногу на ногу, а на его коленях покоится раскрытый дорожный несессер с письменными принадлежностями. Он делает какие-то пометки в блокноте, и скрип его перьевой ручки — единственный звук, нарушающий тяжелый стук колес. — Мы направляемся в район коммерческих доков, милорд, — нарушает тишину Чонгук, не поднимая глаз от бумаги. Его низкий, бархатный голос в замкнутом пространстве кареты звучит особенно густо, обволакивая Тэхёна, словно плотный шелк. — Наш информатор из портовых смотрителей утверждает, что именно туда три дня назад доставили последнюю жертву Клуба Серебряной Розы — сына виконта Харрингтона. Точнее, то, что от него осталось. Полиция закроет глаза на этот сектор до полуночи, так что у нас есть время осмотреть место погрузки без лишних свидетелей. — Надеюсь, этот смотритель не вздумает водить нас за нос, — сухо отзывается Тэхён, переведя свой синий взор на дворецкого. В полумраке кареты глаза Чонгука кажутся абсолютно черными, поглощающими любой намек на свет. — Мне не улыбается перспектива тратить вечер на прогулки по зловонным складам. — О, уверяю вас, он будет предельно честен, — Чонгук плавно закрывает блокнот и поднимает голову. На его губах расцветает та самая тонкая, издевательская усмешка, в которой прослеживается едва скрываемая жестокость. — Перед нашим отъездом я... немного побеседовал с его родным братом, который задолжал крупную сумму одной из наших подставных контор. Люди становятся поразительно уступчивыми и разговорчивыми, когда на кону стоит сохранность их собственных коленных чашечек. Тонкий психологический феномен, не находитe? Тэхён едва заметно кривит губы. Черный юмор демона — это то, к чему невозможно привыкнуть, но что парадоксальным образом возвращает Тэхёну ощущение реальности. В этом фальшивом мире, где каждый прячет гниль за высокими манерами, Чонгук — единственное существо, чья пугающая честность не вызывает сомнений. В этот момент карета резко подпрыгивает на глубокой выбоине. Тэхёна по инерции бросает вперед. Он не успевает ухватиться за поручень, но падения не происходит — Чонгук реагирует со скоростью молнии. Его сильная рука в белой перчатке мгновенно перехватывает Тэхёна за талию, намертво фиксируя его тело и прижимая к себе. Тэхён замирает, упираясь ладонями в жесткую грудь Чонгука. Дорожный плащ дворецкого пахнет грозой и чем-то неуловимо древним, от чего сердце графа испуганно пропускает удар. Чонгук не спешит разжимать хватку. Его ладонь на пояснице Тэхёна кажется раскаленным клеймом, прожигающим бархат фрака и шелк сорочки. Демон наклоняет голову, и его темные зрачки расширяются, впитывая испуганный, рваный выдох юноши. — Осторожнее, милорд, — шепчет Чонгук прямо в губы Тэхёну, и в этом шепоте больше нет интонации покорного слуги. — Было бы крайне досадно повредить столь хрупкий товар еще до начала нашей официальной игры. Тэхён резко прочищает горло и, упершись ладонями в плечи Чонгука, с силой отстраняется, возвращаясь на свое сиденье. Его бледные щеки едва заметно розовеют, но он мгновенно берет себя в руки, поправляя съехавший набок воротник шерстяного фрака. Синий глаз графа мечет холодные искры. — Придержи свои руки при себе, Чонгук, — ледяным тоном бросает Тэхён, демонстративно глядя в окно, чтобы скрыть, как сильно бешено колотится его сердце. — И не забывайся. Твоя забота о моей безопасности не должна переходить границы дозволенного. На балу в Мейфэр мы разыграем эту комедию перед толпой извращенцев, но здесь, в карете, ты — всего лишь мой дворецкий. — Как прикажете, мой лорд, — Чонгук плавно опускает руки на колени, склоняя голову в безупречном поклоне. На его губах снова блуждает та самая неуловимая, лукавая ухмылка. Он прекрасно слышит рваный ритм сердца своего господина, и этот звук ласкает его слух лучше любой викторианской симфонии. — Мой долг — лишь оберегать вас от досадных падений. Во всех смыслах этого слова. Карета тем временем замедляет ход, пока окончательно не останавливается. Снаружи раздается глухой стук копыт по влажной, скользкой брусчатке и крики портовых грузчиков. Чонгук первым распахивает дверцу экипажа и грациозно выходит наружу, мгновенно раскрывая над головой большой черный зонт. Он подает Тэхёну руку, помогая юному графу спуститься на грязную землю портового дока. Холодный лондонский воздух тут же бьет Тэхёну в лицо. После тепла кареты портовая сырость кажется почти осязаемой. Туман здесь настолько плотный, что массивные очертания грузовых кораблей и портовых кранов кажутся призрачными левиафанами, замершими в серой жиже. Дождь мелко сечет по лицу, а ветер, дующий со стороны Темзы, пробирает до самых костей. Тэхён сильнее сжимает пальцами набалдашник своей трости, стараясь не выказывать слабости. Его шестнадцатилетнее тело, ослабленное пережитым в детстве кошмаром и хронической астмой, всегда плохо переносило портовый холод. — Веди, — коротко приказывает Тэхён, стараясь, чтобы его подбородок не дрожал от пронизывающего ветра. Они направляются вглубь доков, петляя между огромными штабелями сырых досок, ржавых цепей и бочек с китовым жиром. Под ногами чавкает грязь вперемешку с угольной пылью. Чонгук идет чуть впереди, идеально держа зонт над головой Тэхёна, следя за тем, чтобы ни одна грязная капля не упала на дорогое шерстяное пальто графа. При этом сам демон кажется абсолютно невосприимчивым к непогоде: его шаги легки, а на бледном лице не отражается ни малейшего дискомфорта. Для существа, пришедшего из глубин преисподней, этот земной холод — лишь легкая забава. Впереди, в тупике между двумя заброшенными кирпичными складами, тускло горит единственный масляный фонарь. Под его колеблющимся светом, переминаясь с ноги на ногу и нервно куря дешевую трубку, застыла грузная фигура в грязном брезентовом плаще. Наш информатор. Увидев приближающихся Тэхёна и Чонгука, мужчина вздрагивает и испуганно выплевывает трубку прямо в грязь. Его взгляд мечется между ледяным, аристократическим лицом юного графа и пугающе безупречной фигурой дворецкого, чьи глаза в полумраке подворотни внезапно отливают едва заметным багровым блеском. Информатор, портовый смотритель по имени Берт, испуганно вжимает голову в плечи, увязая тяжелыми сапогами в прибрежной грязи. От него за версту несёт перегаром и застарелым страхом. Когда Ким Тэхён останавливается в паре шагов от него, опираясь на свою серебряную трость, Берт и вовсе роняет шапку прямо в лужу. Синий глаз шестнадцатилетнего графа осматривает эту дрожащую человеческую массу с таким безразличием, словно перед ним не живой человек, а мерзкое насекомое. — Берт, если я не ошибаюсь? — Тэхён не повышает голоса, но его тонкий, чистый звук режет сырой воздух доков лучше любого скальпеля. — Мой дворецкий упомянул, что у тебя есть сведения о последнем грузе Клуба Серебряной Розы. Говори. И лучше без предысторий — у меня мало времени, а воздух этого места пахнет слишком отвратительно, чтобы я дышал им дольше необходимого. — М-милорд... — заикается Берт, косясь на Чонгука, который стоит за плечом Тэхёна, удерживая зонт. Демон улыбается. Вежливо и мягко, но от этой улыбки у Берта по спине катятся ледяные капли пота. — Да, милорд. Три ночи назад... Черная карета без опознавательных знаков въехала прямо на закрытый пирс номер четыре. Я дежурил. Из нее вытащили парня... совсем молодого, красивого, в дорогом шелковом костюме, но он был без сознания, как кукла. Его... его затащили на борт частной баржи «Элизабет». По бумагам там везли тюки с хлопком, но я-то знаю! На палубе стоял лорд... в маске серебряного волка. Он заплатил капитану золотом. А вчера утром... этого мальчишку нашли у моста Ватерлоо. Белого как полотно, без капли крови внутри. Тэхён слушает, не шевелясь. Его синий глаз сужается, фиксируя каждую деталь. — «Элизабет», значит, — Тэхён переводит взгляд на Чонгука. — Где сейчас эта баржа? — О, боюсь, наш любезный Берт забыл упомянуть одну пикантную деталь, — Чонгук слегка наклоняет зонт, делая шаг вперед, отчего Берт испуганно отшатывается назад, едва не падая в Темзу. Чонгук хмыкает, и его бархатный голос звучит с явным удовольствием. — Данное судно сгорело дотла сегодня в четыре часа утра на полпути к Гринвичу. Вместе со всей командой, капитаном и... какими-либо уликами. Какое поразительное, а главное своевременное самовозгорание, не находите, милорд? Прямо-таки божественное провидение. Или дьявольская зачистка хвостов. Тэхён недовольно кривит губы. — Значит, они избавляются от свидетелей, — граф поворачивается к смотрителю, который уже трясется от холода и ужаса. — Берт. Тот человек в маске волка. Ты слышал его голос? Какие-то приметы? Нам нужен зацеп для бала в пятницу. Подумай хорошо. Твоя память — это единственное, что сейчас отделяет твою шею от петли. — Я... я помню! — кричит Берт, падая на колени прямо в портовую грязь перед юным аристократом. — У него... у него на левой руке не хватало безымянного пальца! И голос... очень высокий, шепелявый, словно у старой бабы. Он ругал капитана за то, что тот испачкал колеса кареты! Клянусь, это все, что я знаю, пощадите! Чонгук сверху вниз смотрит на стоящего на коленях человека. В его антрацитовых глазах мелькает чистокровное демоническое презрение к человеческой слабости. — Какое жалкое зрелище, — негромко произносит дворецкий, переводя взгляд на Тэхёна. — Милорд, этот джентльмен исчерпал свою полезность. Позвольте мне... проводить его до дома? Настоятельно рекомендую ему сменить место жительства, ведь Клуб не прощает длинных языков. А утилизация трупов в Темзе — процедура весьма скучная, я не хотел бы тратить на нее ваши фамильные средства. Берт бледнеет еще сильнее, понимая намек демона, и умоляюще смотрит на Тэхёна. Тэхён бросает на скулящего в грязи Берта последний, мимолетный взгляд своего синего глаза. Развернувшись на каблуках, он направляется обратно к карете, чеканя шаги по скользкой брусчатке. Серебряный набалдашник его трости тускло поблескивает в полумраке. — Оставь его, Чонгук, — холодно бросает граф через плечо. — Мы получили примету. Человек с четырьмя пальцами и шепелявым голосом — этого достаточно для нашей ищейки в Скотленд-Ярде, чтобы перерыть списки гостей в Мейфэр. Дай ему кошель с серебром и пусть проваливает на все четыре стороны. Если Клуб доберется до него раньше, это будут исключительно его проблемы. — Как прикажете, милорд, — Чонгук послушно склоняет голову. Одним едва уловимым движением он достает из недр своего фрака небольшой кожаный мешочек и небрежно роняет его прямо к ногам Берта. Звон монет глухо отдается в сыром воздухе. Смотритель судорожно хватает кошель, лепеча слова благодарности, и растворяется в тумане так быстро, словно за ним гонятся все гончие ада. Что, в сущности, было не так уж далеко от истины. Чонгук мгновенно возвращается к Тэхёну, снова раскрывая над его головой большой черный зонт. Но за те несколько секунд, что граф провел без защиты, ледяной портовый ветер успел сделать свое эгоистичное дело. Тэхён делает резкий вдох, собираясь отдать следующий приказ, но воздух, пропитанный ядовитой речной сыростью и угольной гарью, застревает у него в горле. В груди юного графа что-то опасно хрипит. Он резко останавливается, хватаясь свободной рукой за воротник пальто. Его синий глаз широко раскрывается от подсознательного, детского страха — застарелая астма, развившаяся после той страшной ночи пожара, безжалостно напоминает о себе в самый неподходящий момент. Тэхён сгибается пополам в тяжелом, сухом кашле. Этот кашель разрывает тишину доков, и каждый толчок воздуха отдается болью в его худом теле. Ноги юноши подкашиваются, серебряная трость с глухим стуком падает в грязь. Граф начинает оседать на землю, теряя опору. Но упасть ему не позволяет Чонгук. Зонт отлетает в сторону, небрежно брошенный прямо в лужу, потому что для демона в этот миг перестает существовать весь остальной мир. Чонгук оказывается рядом со скоростью, недоступной обыкновенному человеку. Его сильные, длинные руки подхватывают падающего Тэхёна под мышки, рывком прижимая к своей широкой груди. — Милорд! — в голосе Чонгука больше нет издевательской иронии. Он звучит низко, глухо и пугающе властно. Тэхён судорожно цепляется пальцами в тонких перчатках за лацканы фрака дворецкого, пытаясь сделать хотя бы один полноценный глоток воздуха. Его бледное лицо становится совсем серым, губы синеют, а из единственного открытого глаза катятся невольные слезы, вызванные удушьем. Он утыкается лбом в плечо демона, мелко и испуганно дрожа всем телом. Холод Лондона пробрался ему под кожу, вытесняя последние остатки тепла. Чонгук замирает, чувствуя эту хрупкую, ломающуюся жизнь в своих руках. В его демоническом нутре поднимается странная, незнакомая ярость — ярость на этот жалкий человеческий мир, на этот холодный дождь и на физическую слабость мальчика, который посмел подчинить его себе. Ему невыносимо видеть Тэхёна таким — беззащитным и смертным. Эта «еда», эта «душа по контракту» прямо сейчас кажется ему самым дорогим и хрупким сокровищем, которое он обязан защитить от самой смерти. С тихим, почти звериным рыком Чонгук одним движением сбрасывает со своих плеч тяжелый, длинный дорожный плащ из плотной черной шерсти. Тяжелая черная шерсть плаща, хранящая неестественное, жаркое тепло демонического тела, опускается на худые, сотрясающиеся от кашля плечи Тэхёна. Чонгук действует с пугающей, собственнической властностью. Он сгребает юного графа в охапку, укутывая его в плотную ткань, словно в кокон, полностью изолируя от ледяного внешнего мира, сырости и ядовитого тумана. Дворецкий прижимает Тэхёна к себе так сильно, что граф отчетливо чувствует жесткие контуры его грудной клетки. От Чонгука волнами исходит этот обжигающий, потусторонний жар, способный растопить любой лондонский лед. Тэхён судорожно вдыхает этот сухой, горячий воздух, пахнущий грозовым озоном и старыми книгами. В горле перестает драть. Хрипы в груди постепенно затихают, сменяясь рваным, но уже более глубоким дыханием. — Тише, милорд... дышите, — низкий, вибрирующий голос Чонгука раздается у самого уха Тэхёна. Демон аккуратно берет бледное лицо графа в свои ладони, обтянутые белым шелком перчаток. Его длинные пальцы ложатся на фарфоровые щеки юноши, заставляя Тэхёна поднять голову и посмотреть на него. Чонгук всматривается в это осунувшееся лицо. В полумраке доков повязка на правом глазу графа кажется черным провалом, но левый, пронзительно-синий глаз лихорадочно блестит от слез и адреналина. Зрачки Чонгука расширены до такой степени, что радужка почти исчезает, а на самом ее дне лениво колышется багровое, адское пламя. В этот миг в его взгляде нет ни капли покорности слуги. Это взгляд одержимого, голодного чудовища, которое нашло то, что никогда и ни за что не отдаст обратно в лапы смерти. — Я же просил вас беречь себя, — шепчет Чонгук, и его большой палец медленно, с пугающей нежностью стирает соленую слезу с бледной щеки Тэхёна. Прикосновение обжигает кожу графа, оставляя за собой покалывающее чувство тепла. — Ваша жизнь принадлежит мне по праву контракта. И я не позволю какому-то жалкому лондонскому туману отнять у меня то, что причитается мне одному. Вы слышите меня, Тэхён? Тэхён не шевелится, застигнутый врасплох тем, что демон впервые назвал его по имени, отбросив все титулы и правила приличия. В этом «Тэхён» звучит столько надрывной, запретной страсти, столько болезненного притяжения, что у юного графа слабеют колени. Он висит на руках Чонгука, не в силах пошевелиться, околдованный этим багровым сиянием чужих глаз. Его пальцы, всё еще сжимающие лацканы фрака дворецкого, медленно расслабляются. — Чонгук... — выдыхает Тэхён, и его голос, согретый чужим теплом, звучит тихо, почти умоляюще. — Отпусти. Я уже могу дышать. Но Чонгук не отпускает. Напротив, его хватка на талии графа становится лишь крепче. Демон склоняет голову ниже, его губы оказываются в полудюйме от губ Тэхёна. Граф чувствует, как его собственное сердце бьется с сумасшедшей скоростью, в то время как грудь Чонгука остается пугающе неподвижной. Эта близость — неправильная, греховная, доводящая до мурашек — пугает и одновременно манит Тэхёна сильнее, чем идея мести. Он понимает, что увязает в этом чудовище всё глубже, и лед его сердца трещит по швам под натиском демонического пламени. — Не торопитесь, мой маленький хозяин, — тихо роняет Чонгук, и его губы едва заметно задевают уголок губ Тэхёна при разговоре. Это нецелованный, призрачный контакт, от которого по телу юноши пробегает волна острой дрожи. — Вам всё еще нужно согреться. Позвольте вашему верному слуге исполнить свой долг до конца. Тэхён прикрывает свой синий глаз, со вздохом утыкаясь носом в шею Чонгука, окончательно сдаваясь под натиском этого всепоглощающего тепла. Он позволяет чудовищу держать себя посреди грязных, заброшенных доков, под проливным дождем, зная, что в этот самый момент они оба переступают черту, из-за которой уже нет возврата. Чонгук действует без лишних слов. Он легко, словно Тэхён весит не больше охапки сухих лилий, подхватывает его на руки, прижимая к своей груди. Плотный черный плащ надежно скрывает юного графа от капель непрекращающегося дождя. Демон делает шаг, подбирая из лужи серебряную трость Тэхёна, и направляется к карете. Его шаги по-прежнему быстры и беззвучны, а фигура в одном лишь фраке среди бушующего холодного ветра выглядит монументально. Дверца экипажа распахивается от одного прикосновения Чонгука. Он аккуратно усаживает Тэхёна на мягкое бархатное сиденье, но не спешит отстраняться. Забравшись внутрь, Чонгук садится рядом, а не напротив, как обычно. Он оставляет свой тяжелый плащ на плечах юноши, а сам берет его ледяные, всё еще подрагивающие ладони в свои руки, обтянутые белым шелком. — Кучер, домой, — негромко приказывает Чонгук, и карета тут же трогается с места, срываясь в густой лондонский туман. Внутри экипажа воцаряется звенящая, интимная тишина, нарушаемая лишь мерным стуком колес и тяжелым, восстанавливающимся дыханием Тэхёна. Граф сидит неподвижно, зажатый между горячим боком демона и стенкой кареты. Весь его ледяной лоск, вся гордость Сторожевого пса Ее Величества сейчас растворились в этом спасительном тепле. Он смотрит на профиль Чонгука своим единственным синим глазом. В полумраке лицо дворецкого кажется высеченным из мрамора, но в глубине его глаз всё еще тлеют угольки адского огня. — Ты назвал меня по имени, — негромко, почти беззвучно произносит Тэхён. В его голосе нет злости, только глухое, болезненное удивление. — Там, на пристани. Ты забыл, кто ты, Чонгук? Чонгук медленно поворачивает к нему голову. На его губах нет привычной издевательской усмешки, сейчас он пугающе серьезен. Демон чуть сильнее сжимает тонкие пальцы Тэхёна, и это движение ощущается как невидимые тиски. — Я никогда не забываю, кто я, милорд, — его голос падает до опасного бархатного шепота, вибрирующего в самой груди Тэхёна. — Я — чудовище, пришедшее забрать вашу душу. Но пока эта душа находится в вашем теле, она принадлежит мне. Ваше имя... это ключ к контракту. И поверьте, из моих уст оно звучит гораздо честнее, чем из уст всех тех лицемерных лордов, которые улыбаются вам на приемах, мечтая увидеть вашу смерть. Тэхён сглатывает вставший в горле ком. Он чувствует, как слова демона проникают под кожу, заполняя всё его существо странным, извращенным чувством безопасности. Этот демон опасен, он — его погибель, но в то же время он — единственное существо на земле, которое никогда его не предаст. Потому что предавать то, что уже принадлежит тебе, глупо. — В пятницу... — Тэхён отводит взгляд, глядя на их переплетенные пальцы. — В пятницу мы войдем в особняк Мейфэр. Ты будешь играть роль моего покровителя. Но помни... это только игра ради дела Ее Величества. — Разумеется, мой граф, — в глазах Чонгука снова вспыхивает та самая хитрая, едва заметная искра черного юмора, и на губы возвращается привычная маска идеального слуги. Он подносит ладонь Тэхёна к своим губам и невесомо целует ее сквозь ткань перчатки, обжигая кожу юноши своим дыханием. — Исключительно ради Ее Величества. Я подготовлю для нас самые изысканные маски. Ведь на этом балу порока нам придется показать им, как по-настоящему выглядит истинная... одержимость. Карета мчится сквозь туманный и дождливый Лондон, увозя их обратно в Яр-холл. Впереди их ждет пятница, бал-маскарад и игра, где границы между контрактом и запретной, разрывающей душу любовью сотрутся окончательно.

꧁𑁍꧂