Фатальная преданность

Тяжелые бархатные шторы цвета переспелой вишни с тихим, едва слышным шорохом разлетаются в стороны, повинуясь одному движению сильных рук. В огромную спальню викторианского поместья Яр-холл мгновенно врывается утренний лондонский туман — серый, липкий, пахнущий сыростью, перегоревшим углем и дорогим табаком. Этот туман наползает на безупречно натертый паркет, словно живое существо, но тут же трусливо отступает перед высокой фигурой, застывшей у огромного окна. Чон Чонгук разворачивается на каблуках абсолютно беззвучно. Кажется, под его подошвами не деревянные доски, а гладь ночного, замерзшего озера. Он безупречен до тошноты, до какого-то подсознательного, животного ужаса, который обычный человек не всегда может облечь в слова. На нем идеально отглаженный фрак, белоснежная сорочка со стоячим воротничком, который не посмела бы смять ни одна живая складка, и темный жилет, плотно облегающий широкие плечи и узкую талию. Белоснежные перчатки скрывают руки, на тыльной стороне одной кисти, прямо под тканью, пульсирует чернильная, выжигающая кожу печать первородного греха. На серебряном подносе, который он держит на ладони с грацией потомственного аристократа, исходит тонким паром тончайшая фарфоровая чашка. На белоснежном боку чашки красуется фамильный герб рода Ким — хищная птица с перебитым крылом. — Доброе утро, милорд, — раздается его голос. Он заполняет собой все углы погруженной в полумрак спальни. Низкий, бархатный, с едва уловимой, почти издевательской хрипотцой, он звучит так, словно Чонгук делится с комнатой самой сокровенной и одновременно самой грязной тайной этого мира. На огромной кровати, утопающей в горах шелковых одеял и кружевных подушек, происходит ленивое, раздраженное шевеление. Ким Тэхён открывает один глаз. Его растрепанные русые волосы, обычно уложенные волосок к волоску, сейчас живописным беспорядком разметались по ткани. Бледная кожа в предрассветных сумерках кажется фарфоровой, почти прозрачной — сквозь нее на висках и тонких запястьях отчетливо просвечивают синеватые жилки. В свои шестнадцать лет он выглядит слишком хрупким, слишком нежным для той короны из костей, пепла и чужих секретов, которую он вынужден носить как глава тайной службы Ее Величества. Королевский Сторожевой пес. Тэхён кривит губы в болезненной, привычной усмешке и прикрывает правый глаз, на который наложена черная шелковая повязка. Под ней скрывается точно такой же пентакль, связывающий его душу с чудовищем в облике идеального слуги. — Чонгук, — сипит Тэхён, и его голос, еще не прогретый после сна, звучит совсем по-детски, ломаясь на высокой ноте. Он недовольно морщит нос, утыкаясь подбородком в край одеяла. — Ты опоздал на тридцать две секунды. Я прикажу скормить тебя псам в восточном доке. — О, собаки Ист-Энда будут в неописуемом восторге, мой дорогой господин, — Чонгук слегка наклоняет голову, делая приглашающий жест свободной рукой. В его темных, почти антрацитовых глазах на долю секунды, вспыхивает багровый, голодный огонь. Тонкая, едва заметная усмешка касается его губ. — Хотя должен вас разочаровать: их нетренированные желудки едва ли переваривают столь тяжелую и… токсичную пищу, как падший ангел. Сегодня на завтрак у нас королевский эрл грей с каплей свежего бергамота, доставленного вчерашним вечерним дилижансом, и черничные тарталетки из песочного теста. Настоятельно рекомендую поторопиться, если вы не хотите, чтобы ваши бумаги из парламента покрылись плесенью так же стремительно, как ваше утреннее настроение. Тэхён со вздохом приподнимается на локтях. Шелковое одеяло сползает вниз, безжалостно обнажая тонкие, острые ключицы и бледную шею, на которой невидимым, удушающим ошейником горит их контракт. Он смотрит на своего дворецкого снизу вверх — зло, затравленно, со всей тщательно взлелеянной гордостью древнего рода, и в то же время… с той отчаянной, глухой жаждой тепла, которую пытается скрыть за ледяной маской цинизма. Чонгук подходит ближе. Расстояние между ними сокращается до нескольких дюймов. Демон опускается на одно колено у самого края кровати, плавно протягивая поднос. Их пальцы соприкасаются на одну неуловимую долю секунды — ледяная, вечно замерзающая кожа Тэхёна и обжигающее, неестественное, бьющее через край тепло Чонгука. Между ними проскакивает невидимая искра. Тэхён резко втягивает воздух сквозь зубы, а Чонгук едва заметно расширяет зрачки, шумно вдыхая аромат, исходящий от кожи юноши. Это запах его души. Чистой, несмотря на всю грязь, которую Тэхён уже успел увидеть, пахнущей ночной грозой и белыми лилиями. Запах, который с каждым днем манит Чонгука всё сильнее. Но демонические инстинкты дают сбой: этот голод в груди Чона становится всё менее похож на желание пообедать. Это голод другого рода. Запретный и разрывающий саму суть его темного существа. — Вы дрожите, милорд, — тихо говорит Чонгук, и в его низком голосе вопреки обычной издевательской манере вдруг проскальзывает странная, глухая и густая нота. Он не убирает ладонь, позволяя Тэхёну греть озябшие пальцы о теплый фарфор и о свою собственную руку. Ткань белоснежной перчатки дворецкого кажется Тэхёну горячей, словно под ней бьется настоящее, живое пламя, способное испепелить его до костей. Или, напротив, согреть ту ледяную пустыню, в которую превратилось сердце юного графа после пожара в родительском доме. — Это от созерцания твоей несносной физиономии, Чонгук, — парирует Тэхён, но взгляда своего единственного, пронзительно-синего глаза не отводит. Этот синий цвет — глубокий, чистый, похожий на предштормовое море или на самый дорогой сапфир в королевской сокровищнице — сейчас смотрит на демона с вызовом. Чонгук замирает, разглядывая этот редкий оттенок. Из всей палитры человеческого мира, которую он находит серой и скучной, эти синие глаза — единственное, что заставляет его демоническое нутро трепетать от какого-то странного, болезненного эстетического восторга. Ему хочется присвоить этот цвет. Спрятать его от чужих глаз, вырвать из этого прогнившего Лондона и оставить только себе. Они смотрят друг на друга в упор в предрассветных сумерках, и эта молчаливая битва воль стоит сотен несказанных слов. Тэхён делает первый глоток. Горячий чай обжигает язык, разливаясь по телу приятным теплом, но взгляд синего глаза остается прикованным к Чонгуку, который так и продолжает стоять на одном колене. В этой позе столько показной покорности и одновременно столько скрытого превосходства, что у Тэхёна слабеют колени под одеялом. Они идут к своей гибели, оба знают это, но ни один не сделает шаг назад. Для них во всем мире больше нет никого — ни женщин, ни мужчин, ни интриг двора, способных вызвать хотя бы каплю подлинного интереса. Только этот контракт, ставший их личной религией. — Как продвигается расследование по делу Клуба Серебряной Розы? — Тэхён ставит чашку обратно на поднос, и его голос обретает ту самую ледяную, приказную твердость, которой он научился у своего покойного отца. — Все идет строго по вашему сценарию, мой господин, — Чонгук плавно поднимается на ноги, распрямляясь во весь свой внушительный рост. Он забирает поднос и отступает на два шага назад, склоняя голову. — Нам удалось выяснить, что члены клуба собираются каждую пятницу в закрытом особняке на окраине Мейфэр. Документы у меня в кабинете. Но, если позволите... — Чон делает многозначительную паузу, и на его губах снова играет едва заметная, хитрая усмешка. — Прежде чем вы погрузитесь в чтение этих грязных отчетов, вам необходимо привести себя в подобающий вид. Глава исполнительной власти Ее Величества не может встречать гостей в ночной сорочке, пусть даже она из лучшего лионского шелка. Тэхён недовольно фыркает, откидывая одеяло и спуская ноги с кровати. Прохладный воздух спальни тут же заставляет его покрыться мелкими мурашками. Он застывает на краю постели — тонкий, бледный, в свободной белой рубашке, которая кажется слишком большой для его шестнадцатилетнего тела. — Одевай меня, — коротко бросает он, устремляя свой синий взор на дворецкого. В этом приказе нет каприза аристократа. В нем скрыто нечто большее — безмолвное разрешение коснуться, нарушить личные границы, войти в его пространство, куда больше не позволено ступать ни одной живой душе. Чонгук делает шаг вперед. Его движения медленные, тягучие, словно у хищника, который наслаждается покорностью своей жертвы. Он берет с кресла приготовленный заранее комплект одежды и приближается к Тэхёну. Чон опускается на колено перед сидящим на краю кровати Тэхёном. В его руках белоснежные чулки из плотного шелка. Демон действует с пугающей, почти хирургической аккуратностью. Он берет узкую, ледяную ступню Тэхёна в свои ладони, и юный граф едва заметно вздрагивает от этого резкого контраста температур. Горячие пальцы дворецкого даже сквозь ткань перчаток ощущаются как раскаленное железо, но Тэхён не отдергивает ногу. Он лишь сильнее сжимает пальцами край матраса, наблюдая сверху вниз за тем, как Чонгук плавно натягивает шелк на его бледную лодыжку, расправляя каждую микроскопическую складку. — У вас поразительно холодные руки, милорд, — тихо замечает Чонгук, не поднимая головы. Его пальцы задерживаются на колене Тэхёна чуть дольше, чем того требуют правила приличия викторианской эпохи. Очерчивают круг, едва заметно сжимают худую чашечку. — Иногда мне кажется, что в ваших жилах течет не кровь древнего рода Ким, а чистый лондонский лед. — Моя кровь тебя не касается, пока контракт не исполнен, Чонгук, — Тэхён старается, чтобы его голос звучал как можно безразличнее, но синий глаз выдает его — зрачок расширяется, практически затапливая лазурную радужку тьмой. — Твоя задача — выполнять то, что приказано. И не задавать лишних вопросов. — Как прикажете, — Чонгук поднимается, и в его глазах снова вспыхивает та самая темная, бархатная ирония, которая одновременно злит и завораживает Тэхёна. Следующими идут подштанники и темные шорты из плотного бархата, доходящие до колен. Чонгук помогает Тэхёну подняться с кровати, чтобы застегнуть тяжелые пуговицы на поясе. Они стоят так близко, что Ким чувствует легкое движение воздуха от каждого вдоха демона — хотя прекрасно знает, что Чонгуку вообще не нужно дышать. Это лишь имитация, искусный спектакль для смертных, но здесь, за закрытыми дверьми спальни, эта имитация кажется Тэхёну пугающе интимной. Чон берет со столика белоснежную рубашку с высоким накрахмаленным воротником. Тэхён послушно продевает руки в рукава. Дворецкий застегивает мелкие пуговицы на груди графа, двигаясь снизу вверх. Очередная пуговица — и Чонгук касается кожей пальцев обнаженной ключицы Тэхёна. Ким замирает, переставая дышать. Пальцы демона на секунду застывают у самого основания его шеи, прямо там, где бьется частый, рваный пульс юноши. Чонгук наклоняется чуть ближе, его губы оказываются у самого уха Тэхёна, и граф чувствует, как по его спине пробегает волна острой, болезненной дрожи. — Ваше сердце... — шепчет Чонгук, и в его голосе проскальзывает сытый, хищный рокот. — Оно бьется так быстро, мой маленький хозяин. Словно вы стоите перед палачом, а не перед собственным слугой. Чего вы боитесь? Того, что я могу причинить вам боль? Или того... что я могу этого не сделать? Тэхён резко дергает подбородком вверх, заставляя Чонгука отстраниться на дюйм, и смотрит на него своим пронзительным, яростным синим глазом. В этом взгляде — вся гордость Кимов, вся их фамильная жестокость и... глубокая, пугающая преданность этому чудовищу. — Я не боюсь ничего, Чонгук. И меньше всего — тебя. Ты — моя тень. А тень не может убить того, кто ее отбрасывает. Пока я не разрешу. Чонгук замирает на мгновение, всматриваясь в это бледное, решительное лицо шестнадцатилетнего мальчишки, который упрямо отказывается ломаться под тяжестью своего проклятия. И в этот миг на лице демона появляется новая улыбка — не издевательская, не фальшивая, а искренняя, полная пугающего восхищения. — Какая восхитительная дерзость, — тихо произносит он, затягивая шелковый шейный платок на шее Тэхёна и закрепляя его булавкой с крупным сапфиром, идеально повторяющим цвет глаз графа. — Из вас выходит потрясающий хозяин, милорд. Именно поэтому я до сих пор не потерял аппетит. Чонгук берет со спинки кресла приталенный жилет из темно-синего бархата — в тон сапфировой булавке и глазам хозяина. Тэхён послушно приподнимает подбородок, позволяя застегнуть цепочку карманных часов, сделанных из черненого серебра. Часы глухо и размеренно тикают, отсчитывая секунды чужой, угасающей жизни. Каждое движение Чонгука выверено до миллиметра. Когда он накидывает на худые плечи Тэхёна тяжелый шерстяной фрак, его ладони на секунду задерживаются на плечах юноши, слегка сжимая их. Это мимолетное, почти неощутимое давление транслирует странную мысль:  «Я держу тебя. Ты в моей власти, но весь этот мир — у твоих ног». Наконец, наступает самый главный, почти сакральный момент их утреннего ритуала. Чонгук берет со стола новую узкую повязку из тончайшего черного шелка. Тэхён закрывает правый глаз под тканью, подставляя лицо. Чонгук наклоняется к нему, чтобы избавить Кима от той повязки, в которой спал его господин. Его, Чонгука, дыхание — если бы оно было настоящим — опалило бы бледную кожу графа. Демон аккуратно заводит шелковые ленты за голову Кима, его длинные пальцы тонут в густых, мягких русых волосах юноши. Тэхён невольно подается вперед, едва заметно касаясь лбом плеча Чонгука. Это секундная слабость, которую он никогда бы не позволил себе при живых людях. Но здесь, один на один со своей персональной смертью, он позволяет себе эту крошечную передышку. Чонгук затягивает узел на затылке. Черная ткань ложится на лицо Тэхёна, скрывая фиолетовое сияние печати контракта в самом зрачке Кима. Теперь наружу смотрит только один глаз — левый, пронзительно-синий, чистый и холодный, как арктический лед. — Готово, мой граф, — Чонгук отстраняется, мгновенно возвращая себе маску безупречного слуги. — Вы выглядите... как истинный дьявол во плоти. Мои сородичи в преисподней искусали бы локти от зависти. — Избавь меня от своих сомнительных комплиментов, Чонгук, — Тэхён сухо поправляет манжеты и направляется к тяжелой дубовой двери спальни. — Идем. У нас слишком много дел, чтобы тратить время на пустую болтовню. Чонгук распахивает перед ним двери, низко кланяясь.

꧁𑁍꧂

Стоит им выйти в просторный, залитый тусклым утренним светом коридор, как тишина величественного Яр-холла взрывается оглушительным грохотом. Из дальнего конца галереи раздается звон бьющегося фарфора, испуганный девичий визг и глухой стук чего-то тяжелого. — О боже! Я опять всё испортила! Простите, простите, пожалуйста! — доносится панический плач горничной. Тэхён даже не вздрагивает. Он лишь устало прикрывает свой синий глаз, останавливаясь посреди коридора. Чонгук, идущий на полшага позади, издает едва заметный, тяжелый вздох, в котором столько фальшивого мученичества, что Тэхёну хочется улыбнуться, но он сдерживает себя. — Кажется, наша дорогая прислуга снова устроила локальный апокалипсис в левом крыле, — с неизменной вежливой улыбкой произносит Чонгук, хотя в его глазах на миг проскальзывает искреннее желание свернуть кому-нибудь шею. — Мне пойти и... утилизировать останки, милорд? — Просто приведи всё в порядок, — бросает Тэхён, возобновляя шаг по направлению к главной лестнице. — Жду тебя в кабинете через десять минут. С полным отчетом по Клубу Серебряной Розы. И не дай бог чай окажется остывшим. — Как прикажете, мой лорд, — Чонгук растворяется в воздухе так стремительно, что Тэхён чувствует лишь легкий порыв холодного ветра, взметнувшего полы его фрака. Оставшись один в огромном, гулком коридоре, Ким Тэхён на секунду прижимает пальцы к своей черной повязке. Под шелком горит и пульсирует контракт. Он один. Вокруг него — огромный, враждебный Лондон, королева, требующая результатов, и убийцы его родителей, которые всё еще ходят по этой земле. Но почему-то сейчас, зная, что за его спиной стоит безупречное чудовище в черном фраке, Тэхён впервые за долгое время не чувствует страха. Только глухую, болезненную одержимость тем, кто пообещал забрать его душу. Кабинет Ким Тэхёна встречает своего хозяина привычным, успокаивающим холодом. Здесь пахнет старой кожей книжных переплетов, сургучом, дорогим паркетом и едва уловимым ароматом розмарина — Чонгук всегда оставляет здесь свежие веточки, чтобы заглушить неизбежный запах лондонской сырости. Огромный стол из мореного дуба завален аккуратными стопками бумаг, запечатанных тяжелыми сургучными печатями Ее Величества. Напротив стола, в высоком стрельчатом окне, бьется серая взвесь дождя. Лондон окончательно проснулся, утопая в грязи и собственных грехах. Тэхён обходит стол и опускается в глубокое кресло с высокой спинкой. В этом кресле он кажется совсем маленьким, почти потерявшимся среди громоздкой мебели, но его осанка безупречна — спина прямая, словно натянутая струна. Ровно через девять с половиной минут тяжелая дубовая дверь бесшумно приоткрывается. Чонгук переступает порог, и на его черном фраке нет ни единой пылинки, а в руках снова поднос — на этот раз с тяжелым серебряным кофейником, фарфоровой чашкой и тонкой папкой из черной кожи. — Прислуга... перегруппирована, милорд, — Чонгук ставит поднос на край стола и наливает обжигающий черный кофе с такой точностью, что ни одна капля не падает мимо. На его губах играет едва заметная, хищная ухмылка. — Полы в левом крыле отмыты от осколков китайского фарфора восемнадцатого века. Наша горничная пока жива, хотя я настоятельно рекомендовал ей молиться чаще, если она планирует дожить до Рождества с целыми конечностями. — Твой черный юмор утомляет меня с самого утра, Чонгук, — Тэхён берет чашку, делая глоток крепкого, горького напитка без сахара. Его пронзительно-синий глаз устремляется на черную папку. — Давай к делу. Клуб Серебряной Розы. Почему Ее Величество так обеспокоена этой кучкой зажравшихся аристократов? Чонгук плавно берет папку, раскрывает ее и протягивает Тэхёну. Его пальцы в белой перчатке задерживаются на краю листа, вынуждая графа задеть их своими пальцами при передаче документов. Очередная мимолетная искра, заставившая Тэхёна едва заметно сжать челюсти. — Все гораздо пикантнее, чем думает полиция Скотленд-Ярда, мой дорогой граф, — Чонгук заводит руки за спину, принимая позу идеального докладчика, но его взгляд — темный, неотрывный, затапливающий зрачки — буквально раздевает Тэхёна, впитывая каждое изменение его мимики. — Клуб Серебряной Розы — это не просто притон для скучающих лордов. За последние три месяца в Лондоне бесследно исчезли шестеро молодых людей. Все они — сыновья высокопоставленных чиновников или богатых фабрикантов. Но самое интересное не это. — А что же? — Тэхён быстро пробегает глазами по ровным строчкам, написанным безупречным, каллиграфическим почерком Чонгука. — Их тела находят в Темзе ровно через две недели после исчезновения. Обескровленными, — Чонгук наклоняется над столом, упираясь ладонями в дубовую поверхность. Теперь его лицо находится в полуфуте от лица Тэхёна. Демон понижает голос до интимного, вибрирующего шепота, от которого у юноши волоски на теле встают дыбом. — Из них выкачивают всю кровь до последней капли, милорд. А на груди выжигают клеймо в виде распускающейся розы. В высшем обществе поговаривают о культе бессмертия. Они ищут способ продлить свою никчемную человеческую жизнь, используя кровь юных и... невинных. Тэхён замирает, глядя прямо в глаза Чонгуку. Синее море сталкивается с бездонной багровой бездной. На мгновение в кабинете повисает такая оглушительная тишина, что слышно лишь, как капли дождя барабанят по стеклу. Тэхён чувствует, как внутри него поднимается знакомая, холодная ярость — эти люди ломают чужие жизни ради собственной прихоти. Точно так же, как кто-то когда-то сломал его жизнь, поджег поместье родителей. — Какая мерзость, — тихо, но отчетливо произносит Тэхён, и его синий глаз сужается. — Они думают, что могут купить вечность за деньги и чужую кровь? Вечность — это проклятие, которое нужно заслужить. Верно, Чонгук? — О, абсолютно, мой лорд, — Чонгук мягко выпрямляется, и на его лице появляется пугающая, плотоядная улыбка. Его глаза на секунду вспыхивают истинным, дьявольским голодом. — Люди так глупы в своем страхе перед смертью. Они готовы жрать друг друга живьем, лишь бы протянуть еще пару лет на этом гнилом свете. Если бы они знали, каков на вкус настоящий Ад, они бы умоляли о быстрой кончине. Тэхён закрывает папку с глухим звуком. — Нам нужно попасть на их следующее собрание. Оно в эту пятницу, верно? — граф поднимается с кресла, поправляя полы фрака. — Чонгук, подготовь всё. Мы нанесем визит этим ценителям чужой крови. — Будет исполнено, милорд, — Чон склоняется в глубоком поклоне, но не отводит взгляда от лица Тэхёна. — Но должен предупредить: вход туда разрешен только парам. Причем весьма... специфического толка. Организаторы клуба предпочитают мужчин. Молодых, изящных... таких, как вы. И их покровителей. Стало быть, нам придется разыграть небольшую комедию. Тэхён останавливается на полушаге, и его бледные щеки вдруг опаляет едва заметный, невольный румянец. Он резко разворачивается к дворецкому. — Что это значит?! Чонгук неторопливо выпрямляется, и его улыбка становится шире, обнажая острые, идеально белые зубы. Он делает один плавный шаг вперед, сокращая и без того призрачное расстояние между ними до минимума. Тэхён упрямо не отступает, хотя его сердце снова пускается вскачь, предательски выдавая его волнение. — Это значит, мой дорогой граф, — Чонгук протягивает руку и невесомо, одними лишь кончиками пальцев в белой ткани, касается подбородка Тэхёна, заставляя его приподнять голову, — что Клуб Серебряной Розы — это место не только для убийств, но и для порока. Чтобы пройти сквозь охрану у ворот особняка в Мейфэр, вам понадобится спутник. Тот, кто якобы купил ваше присутствие на этот вечер. Мужчина, который имеет на вас все права в глазах этого извращенного общества. Тэхён чувствует, как от прикосновения Чонгука к шее под повязкой мгновенно разливается удушающий, пульсирующий жар. Синий глаз графа лихорадочно блестит. Он понимает, к чему клонит этот чертов демон, и этот скрытый подтекст заставляет его кровь в жилах вскипать. — И на роль этого... «покровителя» ты, разумеется, предлагаешь себя? — Тэхён старается, чтобы его голос звучал язвительно, но в нем проскальзывает опасная, надрывная хрипота. — А у вас есть другие кандидатуры, милорд? — Чонгук наклоняется еще ниже, так, что его черные пряди почти касаются лица Тэхёна. В его антрацитовых глазах, глубоко в зрачках, лениво ворочается древнее, голодное пламя. — Оставить вас в гадюшнике, полном похотливых человеческих ничтожеств, одного? Без моего присмотра? Исключено. Договор гласит, что я защищаю вас от любой угрозы. Даже если эта угроза посягает на вашу... неприкосновенность. Вы принадлежите мне, Ким Тэхён. Вся ваша душа, до последнего вздоха. И я не потерплю, чтобы кто-то другой смел смотреть на вас так, как смотрю я. Эти прямолинейные фразы, лишенные привычной вежливой фальши, бьют Тэхёна наотмашь. Он замирает, захлебываясь этой собственнической, пугающей интонацией. Чонгук говорит это не как слуга, исполняющий контракт. Он говорит это как хищник, загнавший в угол свою самую драгоценную добычу. Но вместо страха внутри Тэхёна расцветает темное, болезненное торжество. Он знает, что этот всесильный демон заперт в этой клетке вместе с ним. — Прекрасно, — Тэхён резко перехватывает запястье Чонгука, сжимая его своими тонкими, ледяными пальцами. Он смотрит прямо в багровую бездну чужих глаз. — Тогда в эту пятницу ты снимешь этот фрак. На один вечер ты станешь моим господином перед лицом того культа. Но помни, Чонгук... как только мы переступим порог этого проклятого дома, ты исполняешь любой мой приказ. Чего бы мне ни захотелось. Чонгук смотрит на руку Тэхёна, сжимающую его запястье, а затем снова переводит взгляд на его бледное, решительное лицо с горящим синим глазом. В этот момент между ними протягивается невидимая, раскаленная добела струна. Демон медленно опускается на одно колено, аккуратно высвобождает руку и прижимает ладонь к своей груди, прямо напротив небьющегося сердца. — На один вечер я стану кем угодно, ради вас. Вашим покровителем, вашим кошмаром... вашим самым преданным грехом, — шепчет Чонгук, и его голос вибрирует от сдерживаемой страсти. — Я подготовлю для нас лучшие места в этом театре смерти, мой маленький граф. Тэхён медленно отворачивается к окну, за которым лондонский туман окончательно поглощает улицу, погружая город в серые утренние сумерки. Охота началась. Они оба знают, что эта игра в «покровителя и содержанку» сотрет последние границы между ними, но ни один из них уже не может остановиться. Чонгук бесшумно делает шаг назад, растворяясь в тени кабинета, а на столе, рядом с остывающей чашкой кофе, остается лежать черная папка, на которой, словно предвестник скорой крови, тускло поблескивает фамильный герб семьи Ким.