Фатальная преданность

Полночный Яр-холл погружен в давящую, осязаемую тишину, которую нарушает лишь заунывный вой ветра в каминных трубах и мерный, тяжелый стук напольных часов. Они огромные, выполнены из темного красного дерева, расположились в углу малой гостиной и отсчитывают секунды с пугающей, кладбищенской точностью. За высокими готическими окнами бушует настоящая гроза — лондонский дождь сменился тяжелыми каплями, которые с силой бьются о витражные стекла, оставляя на них длинные, похожие на слезы следы. В самой гостиной темно. Единственным источником света служит огромный камин, в котором с тихим треском пожирают друг друга тяжелые дубовые поленья. Багровые, неровные отсветы пламени пляшут по стенам, обшитым темными деревянными панелями, и по старинным портретам предков рода Ким, чьи нарисованные глаза, кажется, с осуждением смотрят на своего последнего, проклятого потомка. Ким Тэхён сидит в глубоком кресле, обитом черным бархатом, у самого огня. На нем больше нет тяжелого дорожного пальто, теперь он облачен в свободную ночную шелковую рубашку глубокого изумрудного цвета и темные брюки. Ворот рубашки слегка расстегнут, обнажая тонкую шею и край черной шелковой ленты, которая неизменно скрывает его правый глаз. Его левый, пронзительно-синий глаз тускло блестит в полумраке, отражая языки каминного пламени. Перед ним на низком столике из слоновой кости расположена массивная шахматная доска. Фигуры на ней выполнены с ювелирной точностью: черные — из обсидиана, белые — из чистейшего горного хрусталя. Тэхён держит в пальцах белого хрустального коня, медленно вращая его между подушечками пальцев. После перенесенного в доках приступа астмы его дыхание все еще кажется немного поверхностным, а кожа — болезненно бледной, но в сознании царит абсолютная, ледяная ясность. Чон Чонгук стоит чуть поодаль, в тени, куда не долетают отсветы каминного огня. Его безупречный черный фрак словно сливается с ночной тьмой комнаты, делая его похожим на оживший силуэт, сотканный из самого мрака. Белоснежные перчатки дворецкого поблескивают, когда он делает плавное движение рукой, наливая из хрустального декантера темно-красное, густое, как кровь, вино в бокал графа. — Вы не спите, милорд, хотя стрелка часов давно миновала за одиннадцать, — раздается его голос. Он звучит тише обычного, падая до бархатного, интимного шепота, который странным образом заглушает шум грозы за окном. — После столь утомительной и... сырой прогулки в Ист-Энд вашему телу необходим отдых. Если вы заболеете перед пятничным балом, Скотленд-Ярд останется без своего Сторожевого пса, а я — без развлечения. Тэхён не оборачивается. Он плавно опускает хрустального коня на клетку доски, и сухой, отчетливый стук камня о дерево разрывает тишину гостиной. — Сон не идет ко мне, Чонгук, — холодно произносит Тэхён, устремляя свой синий взор на шахматную доску. — Стоит мне закрыть глаза, как я вижу эту Темзу, белую кожу того мальчишки и клеймо в виде розы. Эти твари в Мейфэр чувствуют себя безнаказанными. Они думают, что контролируют этот город. Присаживайся и сыграй со мной. Чонгук на мгновение замирает в тени. Его антрацитовые глаза на секунду вспыхивают багровым, голодным пламенем, реагируя на этот приказ, в котором сквозит не каприз хозяина, а глухое одиночество испуганного, но гордого подростка. Демон плавно выходит на свет, и каминный огонь очерчивает его резкие, пугающе красивые скулы и идеальную линию губ, на которых застыла едва уловимая, загадочная улыбка. — Сыграть с вами, милорд? — Чонгук обходит столик и грациозно опускается в кресло напротив Тэхёна, заложив ногу на ногу. Его движения лишены человеческой суеты, в них сквозит ленивая грация сытого хищника. — Что ж, я принимаю ваш вызов. Но помните: в шахматах, как и в жизни, я не привык проигрывать. Даже собственному господину. Какой цвет выберете? — Белые начинают первые, — Тэхён поднимает свой синий глаз, встречаясь взглядом с бездонной тьмой зрачков Чонгука. — И они всегда идут в атаку. Твой ход, демон. Чонгук протягивает руку к доске. Его длинные пальцы в белой перчатке застывают над обсидиановыми фигурами, выбирая цель, а затем плавно двигают черную пешку вперед на две клетки. Ход сделан беззвучно, но Тэхён чувствует, как по комнате проносится едва уловимый шлейф его потусторонней энергии. — Забавно, что вы выбрали именно белый цвет, милорд, — негромко замечает Чонгук, откидываясь на спинку бархатного кресла и не отрывая своего темного, гипнотического взгляда от лица юноши. — Белизна горного хрусталя так обманчива. Она символизирует чистоту, свет и правосудие... Но в ваших руках эти фигуры становятся орудием мести. Вы ведь ведете их не ради спасения чужих жизней, а ради того, чтобы пролить кровь тех, кто отнял у вас всё. Какое восхитительное лицемерие, столь свойственное человеческой натуре. Тэхён даже не моргает. Его синий глаз остается холодным, как лед, на дне которого застыла древняя, невыплаканная обида. Он делает быстрый, ответный ход хрустальным офицером, объявляя скрытую угрозу королевскому флангу Чонгука. — Называй это как хочешь, Чонгук, — сухо чеканит Тэхён, и его пальцы на секунду задерживаются на фигуре. — Правосудие Ее Величества или моя личная вендетта — итог один. Гниль должна быть вырезана. И если для этого мне придется использовать хрусталь, чтобы пробить дорогу к их глоткам, я сделаю это без колебаний. А насчет лицемерия... Разве не ты сегодня утром восхищался моей «дерзостью»? Демонам ли говорить о морали. Чонгук тихо смеется. Этот смех вибрирует где-то в глубине его груди, заставляя пламя в камине на секунду вспыхнуть ярче, бросая длинные, уродливые тени на деревянные панели стен. Демон делает следующий ход, защищая своего короля обсидиановым конем. Его движения полны абсолютной уверенностью, словно он видит всю партию на тридцать ходов вперед. — О, вы абсолютно правы, мораль — это самое скучное изобретение человечества, — Чонгук наклоняется чуть ближе к столику, опираясь локтями о колени. Его лицо снова оказывается в зоне каминного тепла, и в глубине его зрачков отчетливо колышется багровый огонь преисподней. — Моралью люди пытаются прикрыть свой животный страх перед неизбежным концом. Они строят церкви, пишут законы, а потом приходят в Клуб Серебряной Розы и пьют кровь детей, надеясь выторговать у вечности еще пару лет. Жалкое, никчемное зрелище. Человеческая жизнь так коротка и хрупка, Тэхён... Стоит ли она вообще тех усилий, что вы тратите на ее защиту? Тэхён замирает с занесенной над доской рукой. Услышав свое имя из уст демона во второй раз за эти сутки, он чувствует, как внутри него что-то болезненно сжимается. Это не упрек хозяина — это запретная, пугающая близость, которая проникает под его ледяную броню. Ким медленно опускает руку с фигурой на колени и смотрит прямо в багровую бездну глаз Чона. — Моя жизнь, возможно, и не стоит ничего, — тихо, но с леденящей душу твердостью говорит шестнадцатилетний граф. — Она сгорела в том пожаре вместе с моими родителями. Всё, что осталось сейчас — это оболочка, бьющаяся ради одной цели. И когда эта цель будет достигнута, ты получишь свою плату. Моя душа отправится в твой Ад, Чонгук. И поверь, я не стану умолять о пощаде. Я приму это как должное. Чонгук перестает улыбаться. Его лицо мгновенно приобретает пугающую, каменную серьезность. Он всматривается в этот единственный, пронзительно-синий глаз мальчишки, который с такой легкой обреченностью говорит о собственном проклятии. В этот момент в демоническом разуме Чона происходит странный, болезненный сбой: мысль о том, что эта чистая, выстраданная душа когда-нибудь будет им сожжена, больше не вызывает у него аппетита. Вместо голода внутри него разрастается глухая, яростная одержимость. Он хочет, чтобы этот синий глаз смотрел на него вечно. Чонгук молчит несколько долгих секунд, и это молчание кажется тяжелее, чем раскаты грома, сотрясающие стекла Яр-холла снаружи. Он медленно протягивает руку к доске и точным, резким движением сбивает обсидиановой ладьей хрустального офицера Тэхёна. Пронзительный, чистый звон столкнувшихся камней испуганным эхом разносится по темной гостиной. — Вы так легко разбрасываетесь словами об Аде, мой маленький граф, — тихо, почти беззвучно произносит Чонгук. В его голосе больше нет привычной ироничной бархатистости, теперь он звучит как шуршание сухих листьев на заброшенном кладбище. Он не убирает руку с доски, и его пальцы в белой перчатке застывают в паре дюймов от пальцев Тэхёна. — Вы думаете, что Ад — это просто огонь и серные ямы, где грешники платят за свои ошибки? Ад — это не место, Тэхён. Это абсолютное, вечное одиночество. Это бесконечные века пустоты, где нет ни вкуса, ни цвета, ни тепла, ни... этого синего взгляда, которым вы сейчас на меня смотрите. Для демона человеческий мир — серая, смердящая пустыня. Но вы... — Чонгук делает паузу, и его зрачки на секунду затапливает густая, багровая тьма. — Вы умудрились принести в мою личную пустоту такое количество яркой, обжигающей ненависти и гордости, что я впервые за несколько тысячелетий чувствую себя... живым. Тэхён резко втягивает воздух сквозь зубы. Слова демона проникают глубоко под кожу, заставляя пульс на шее забиться в рваном, сумасшедшем ритме. Ему кажется, что стены комнаты сужаются, оставляя их наедине в этом огненном круге у камина. Он смотрит на сбитую хрустальную фигуру, затем — на обсидиановую ладью Чонгука, которая теперь доминирует в центре доски. — Ты... чувствуешь себя живым? За мой счет? — Тэхён пытается вернуть своему голосу прежнюю ледяную насмешливость, но губы предательски подрагивают. — Какая ирония. Чудовище питается эмоциями шестнадцатилетнего мальчишки. Можешь называть это как угодно, Чонгук, но это не отменяет условий контракта. Когда все закончится, ты заберешь то, что причитается тебе по закону. — Закон Ада суров, это правда, — Чонгук плавно убирает руку, откидываясь на спинку кресла, и его лицо снова скрывается в тени, оставляя видимыми лишь тускло мерцающие в полумраке глаза. — Но даже в Аду законы пишут те, у кого больше силы. Ваш ход, милорд. Защищайте своего короля, иначе эта партия закончится гораздо быстрее, чем вы рассчитывали. Тэхён заставляет себя сосредоточиться на черно-белых клетках. Его синий глаз лихорадочно сканирует доску. Чонгук зажал его в тиски: обсидиановые фигуры окружили хрустального короля со всех сторон, отрезая пути к отступлению. Это выглядит в точности как его собственная жизнь — загнанный в угол, окруженный врагами и тайнами, с единственной защитой в виде этого самого демона, который сейчас ведет против него игру. Тэхён протягивает руку и берет своего хрустального ферзя — самую сильную фигуру на доске. Его пальцы слегка дрожат от усталости и эмоционального напряжения, но взгляд остается твердым. Он двигает королеву по диагонали, ставя ее под удар обсидианового коня Чонгука, но одновременно открывая прямую линию для шаха черному королю. Это самоубийственная, отчаянная атака. Жертва ради победы. — Шах, Чонгук, — Тэхён поднимает голову, и в его синем глазу вспыхивает победный, яростный огонь. — Ты так увлекся моей душой, что проглядел удар в собственное сердце. Чонгук смотрит на доску, затем медленно переводит взгляд на торжествующего Тэхёна. И на его лице появляется странная, пугающая и одновременно бесконечно нежная улыбка. — О, я никогда не упускаю из виду ваше оружие, мой граф, — тихо шепчет демон, поднимаясь во весь рост и нависая над столиком. — Но иногда... проиграть вам — это самое изысканное удовольствие, которое я могу себе позволить. Чонгук делает плавное, обманчиво-ленивое движение рукой и вместо того, чтобы защитить своего черного короля от неминуемой гибели, просто... аккуратно щелкает пальцем по обсидиановой фигуре. Черный король с сухим, глухим стуком валится набок, признавая свое поражение. Он катится по деревянной доске и замирает у самого края, прямо перед Тэхёном. — Вы победили, милорд, — Чон склоняет голову, но в его глазах нет ни капли досады проигравшего. Там горит всё то же темное, всепоглощающее пламя, от которого у Тэхёна перехватывает дыхание. — Мой король мертв. Вы забрали его жизнь так же легко, как забираете мои мысли. Тэхён смотрит на поверженную фигуру, чувствуя, как по спине пробегает волна странного, лихорадочного озноба. Победа над демоном не приносит облегчения, она лишь сильнее затягивает узел на его шее. — Это всего лишь игра, Чонгук, — Тэхён пытается отвести взгляд, но Чонгук не позволяет ему разорвать этот зрительный контакт. Дворецкий медленно обходит столик из слоновой кости и останавливается рядом с креслом графа. Каминный огонь выхватывает из темноты его высокую фигуру, окутанную багровым сиянием. Чонгук опускается на одно колено... точь-в-точь как утром в спальне, но сейчас в этой позе куда больше скрытого, собственнического превосходства. Он запускает руку во внутренний карман своего безупречного фрака и достает оттуда небольшую бархатную коробочку, покрытую слоем вековой пыли. Тэхён замирает, его синий глаз удивленно расширяется. — Что это? — безэмоционально спрашивает он. — То, что принадлежит вам по праву крови, но было утеряно в пепле вашего старого дома, — Чонгук открывает коробочку. Внутри, на черной подушечке, тускло и зловеще поблескивает массивное кольцо из черненого серебра, в центре которого красуется огромный, глубокий сапфир в окружении мелких алмазов. Родовое кольцо глав дома Ким. Перстень-печать, который Тэхён считал навсегда уничтоженным в огне пожара. — К-как... — у Тэхёна перехватывает дыхание, ледяная маска цинизма окончательно трещит и осыпается осколками. Он подается вперед, глядя на кольцо так, словно увидел призрак своего покойного отца. — Оно ведь сгорело... Я сам видел, как рушились стены... — Для обычного человека пламя — это конец, — тихо, вкрадчиво шепчет Чонгук, и его голос звучит прямо у лица Тэхёна, обжигая кожу потусторонним жаром. — Но для меня огонь — это родная стихия. Я достал его из углей в ту самую ночь, когда мы заключили контракт, милорд. Я очистил его от копоти и крови ваших близких. И сегодня, перед тем как мы отправимся в этот вертеп в Мейфэр, вы должны надеть его. Глава тайной службы Ее Величества обязан носить свой истинный знак власти. Чонгук протягивает руку в белой перчатке и аккуратно, не спрашивая разрешения, берет левую ладонь Тэхёна. Пальцы графа — тонкие, хрупкие и ледяные — беззащитно ложатся в широкую, горячую ладонь демона. Тэхён не сопротивляется. Он завороженно смотрит, как Чонгук другой рукой достает кольцо из коробочки. Демон действует неторопливо, смакуя каждую секунду. Он подносит кольцо к большому пальцу Тэхёна. Металл перстня кажется Киму ледяным, но когда Чонгук медленно, с пугающим нажимом насаживает кольцо на его палец, по руке юноши до самого плеча проносится мощный разряд обжигающего, сладкого тепла. Чернильная печать под повязкой на глазу графа вспыхивает фантомной болью. Это не просто передача фамильной ценности. Чонгук надевает это кольцо с таким видом, словно совершает древний, темный ритуал венчания. Обряд, который связывает их души еще до того, как контракт будет исполнен. Тяжелый перстень с глубоким, как океанская бездна, сапфиром плотно садится на большой палец Тэхёна. Холодный металл мгновенно впитывает неестественный жар, исходящий от ладони демона, и Тэхёну кажется, что кольцо буквально врастает в его кожу, становясь частью его собственного тела. Он смотрит на свою руку, лежащую в широкой ладони Чонгука, и чувствует, как по венам разливается странная, парализующая слабость. Чонгук не выпускает его запястье. Напротив, его длинные пальцы в белоснежной ткани скользят выше, мягко, но настойчиво переплетаясь с тонкими пальцами юного графа. Демон поднимает голову, и каминный огонь полностью освещает его лицо. На губах Чонгука больше нет и следа привычной издевательской усмешки. Его взгляд — тяжелый, темный, пропитанный первородной, пугающей силой — приковывает Тэхёна к месту лучше любых железных цепей. — Теперь вы по-настоящему готовы, мой маленький хозяин, — тихо, почти благоговейно шепчет Чонгук. Его голос вибрирует в самой груди Тэхёна, заставляя того судорожно втянуть воздух. — Этот сапфир... он идеально повторяет цвет вашего глаза. Цвет вашей гордости, вашей боли и вашей прекрасной, обреченной души. Нося это кольцо, вы заявляете всему миру, что род Ким не уничтожен. Но надевая его из моих рук... вы подтверждаете мою вечную, исключительную власть над вами. И... — Чонгук намеренно выдерживает паузу. — Я всегда буду с вами, милорд. Тэхён сглатывает вставший в горле ком. Его пронзительно-синий глаз лихорадочно блестит в полумраке каминного зала. Он хочет возмутиться, хочет выдернуть руку, напомнить этому высокомерному чудовищу, кто здесь господин, а кто — лишь пес на привязи контракта. Но слова застревают в горле. Вся его тщательно выстроенная ледяная броня рассыпается в прах перед этой пугающей, темной нежностью. Чонгук медленно, не отрывая взгляда от лица Тэхёна, подносит его руку к своим губам. Он наклоняет голову, и его мягкие, обжигающе горячие губы прижимаются к тыльной стороне ладони графа — прямо поверх тяжелого сапфирового перстня. Это не короткий, протокольный поцелуй верного слуги. Демон целует его руку медленно, с каким-то голодным, собственническим упоением, едва заметно прикусывая кожу сквозь ткань перчатки у самого основания пальцев. Тэхён резко вздрагивает, и по его телу пробегает волна острой, болезненной дрожи. Он чувствует это горячее дыхание на своей коже, чувствует, как под шелком повязки на правом глазу невыносимо сильно горит и пульсирует фиолетовая печать контракта. Это ощущается как клятва. Как темное, греховное венчание посреди ночи, где свидетелями выступают лишь бушующая за окном гроза и угасающее пламя камина. В этот миг Тэхён окончательно понимает: он влюбляется. Влюбляется в собственную смерть, в это чудовище, которое однажды должно сожрать его без остатка. И этот страх перед собственной слабостью разрывает его душу на части. — Чонгук... — срывается с губ Тэхёна тихий, надрывный выдох, больше похожий на беззвучный стон. — Хватит. Прекрати это. Дворецкий медленно отстраняет губы от его кожи, но руки не отпускает. Он смотрит на Тэхёна снизу вверх, и в глубине его антрацитовых зрачков багровое пламя Ада колышется с такой яростной, голодной силой, что Тэхёну кажется, будто он уже горит в преисподней. И этот огонь обещает ему не муки, а абсолютное, всепоглощающее избавление от одиночества. Чонгук медленно, с едва заметной неохотой разжимает свои длинные пальцы, возвращая Тэхёну свободу. Демон плавно поднимается с колен, распрямляясь во весь свой внушительный рост, и делает шаг назад, мгновенно отступая в густую тень, куда не долетают отсветы умирающего камина. На его лицо, словно по щелчку пальцев, возвращается маска безупречной, ледяной отстраненности, а губы снова кривятся в едва заметной, привычной усмешке. От его недавней пугающей нежности не остается и следа, и лишь тяжелый, пульсирующий жар на руке Тэхёна доказывает, что всё произошедшее не было сном. — Полночь окончательно вступила в свои права, милорд, луна уже так высоко, — раздается голос Чонгука, вновь обретший свою идеальную, бархатную и слегка ироничную тональность. — Игра окончена, ваш король одержал победу, а утерянное наследие вернулось к своему законному владельцу. Настоятельно рекомендую вам отправиться в постель. Нам понадобятся все ваши силы, ведь завтрашний рассвет принесет с собой пятницу. А вместе с ней и наш визит в Клуб Серебряной Розы. Тэхён сидит неподвижно, прижимая левую руку с тяжелым сапфировым кольцом к своей груди, прямо туда, где под шелком изумрудной рубашки бешено, испуганно бьется сердце. Он чувствует себя опустошенным и одновременно переполненным этой запретной, темной силой, которую демон так щедро влил в него через одно лишь прикосновение. — Иди, Чонгук, — тихо, не оборачиваясь, произносит Тэхён. Его голос звучит твердо, но в нем отчетливо слышится надлом. — Оставь меня. Я поднимусь к себе сам. — Как прикажете, мой лорд, — Чонгук склоняется в глубоком, безупречном поклоне, уходя спиной в абсолютную темноту коридора. — Доброй ночи. Пусть ваш сон будет спокойным... пока я охраняю его. Тяжелая дубовая дверь гостиной бесшумно закрывается. Ким Тэхён остается один в компании гаснущих углей и бушующей за окнами грозы. Он медленно поднимает руку, разглядывая в полумраке глубокий синий блеск сапфира. Кольцо Кимов снова на его пальце, но теперь оно пахнет не только пеплом его прошлого, но и обжигающим грозовым озоном Чон Чонгука. Граф подходит к стрельчатому окну. Молния на секунду озаряет бледное, искаженное внутренней мукой лицо шестнадцатилетнего юноши. Тэхён прижимается лбом к холодному стеклу, чувствуя, как внутри него разгорается пожар почище того, что уничтожил его семью. Он влюблен в монстра. Влюблен в существо, у которого нет сердца, в свою собственную, неизбежную смерть. И самое страшное, что эта любовь пугает его куда больше, чем весь грядущий Ад. Завтра наступит пятница. Завтра они наденут маски и переступят порог Клуба Серебряной Розы, где Чонгук станет его «господином» перед толпой лондонских извращенцев.