Лот №7

Сеул, конец октября. Час ночи. Дождь колотил по асфальту густой косой стеной, заливая переулки района Хвангхак-дон. В этот час лавки с рыбой и подержанной техникой давно закрылись, и только неоновая вывеска круглосуточной забегаловки «Сеульская ночь» сочилась в темноту бледно-розовым, отражаясь в лужах разбитым пунктиром. Пак Чимин стоял за прилавком и вытирал стол - пятый раз за последние полчаса. Тряпка давно посерела, но это мало что меняло: пластиковая столешница все равно оставалась липкой от многолетнего жира, въевшегося намертво. Из колонок над головой сипела трот-баллада, которую он слышал столько раз, что она стала частью фона, как гул холодильника или шорох дождя. Посетителей не было. В такую погоду сюда забредали либо совсем пьяные, либо те, кому некуда идти. Чимин не относился ни к тем, ни к другим. Он был здесь по расписанию - сменщик уволился неделю назад, и хозяин платил двойную ставку за ночные выходы, лишь бы кто-то стоял за кассой. Двойная ставка означала, что в конце месяца можно будет заплатить за электричество и еще останется на рис и кимчи. Чимин отжал тряпку в ведро и бросил взгляд на часы. Два сорок. Еще три часа, потом час на автобусе до района Сангдо-дон, полчаса пешком до их с Тэхёном полуподвала, душ, смена одежды - и к девяти в институт на хореографию. Сегодня у них классический станок и партнеринг, а это значит, что мышцы будут гореть уже после разминки. Он потер левое плечо - там, где старая танцевальная травма напоминала о себе в сырую погоду, - и достал из-под прилавка телефон. Одно сообщение от Тэхёна: «Купи молока, у нас закончилось. Я рисую, не теряйся)» Чимин фыркнул. Тэхён рисовал в два часа ночи. Конечно. Потому что вдохновение приходит тогда, когда приходит, а не когда нормальные люди спят. Пять лет жизни под одной крышей научили Чимина не удивляться. В конце концов, Тэхён хотя бы не забывал есть, если увлекался очередной серией скетчей, - прогресс по сравнению с первым курсом, когда Чимин находил его в студии с трясущимися от голода руками и пустым взглядом, уставившимся на незаконченный холст. Молоко. Ладно. Он сунул телефон обратно и вдруг замер. За окном, сквозь пелену дождя, мелькнула фигура. Быстрая, смазанная, - кто-то перебежал переулок и скрылся за углом. Чимин нахмурился. В этом районе бегать по ночам могли либо воры, либо те, от кого убегали воры. Ни то, ни другое не сулило ничего хорошего. Он сделал шаг к двери, выглянул наружу - дождь мгновенно хлестнул по лицу. В переулке никого, только вода и шум улицы. Показалось. Чимин вернулся за прилавок, но осадок остался. Что-то в этом движении - быстром, нервном - показалось ему смутно знакомым. Плечи, разворот, манера бежать. Он где-то видел эту фигуру раньше. Он отогнал мысль. Мало ли в Сеуле людей с похожей походкой. *** В двадцати минутах ходьбы от забегаловки, в подвальном помещении бывшего книжного склада, горел тусклый свет. Здесь пахло пылью и старым кофе. Вдоль бетонных стен тянулись стеллажи, на которых вместо книг стояли серверные стойки и мониторы. Вентиляция гудела низко и непрерывно, как зверь, дышащий во сне. Кабели расползались по полу черными змеями. Единственная лампа на столе освещала клавиатуру, руки над ней и острые скулы человека, который не спал уже вторую ночь подряд. Ким Намджун щелкнул мышью, запуская очередной алгоритм поиска, и откинулся в кресле, потирая переносицу. На экране бежали строки кода - фильтр анализировал транзакции по ключевым словам, которые он задал час назад. Шанс найти что-то новое был минимальным, но это не имело значения. Он привык перебирать песок в поисках золотой крупицы. Три года практики. Дверь наверху скрипнула. Намджун не обернулся. Только один человек знал код от замка и имел привычку являться в три часа ночи без предупреждения. Шаги по лестнице - тяжелые и быстрые. Запах дождя и сигаретного дыма ворвался в помещение раньше, чем гость. — Ты опять не спишь, — сказал Чон Чонгук, стягивая мокрую кожанку. — Ты опять куришь, — ответил Намджун, не отрываясь от экрана. Чонгук бросил куртку на спинку стула и прошел к столу. С него капала вода - с волос, с подбородка, с рукавов черной футболки. Он был высоким, жилистым, с татуировкой на правой руке, которая уходила под рукав и исчезала где-то у плеча. Лицо - резкое, с острой челюстью, и глазами, которые не умели теплеть. Последние три года - точно не умели. — Что-то есть? — Пока нет. Фильтр гоняю по новым счетам, — Намджун наконец повернулся. — Ты опоздал. Сказал, что придешь в два. — За мной хвост был. Намджун напрягся, но Чонгук махнул рукой: — Оторвался. По крышам, через Хвангхак, там переулок узкий, они не сунулись. — Кто «они»? — Не знаю пока. Те же, что пасли меня у кампуса во вторник. Я их не узнал, но морды не студенческие. Старше… И смотрят профессионально. Намджун откинулся в кресле, теперь уже полностью развернувшись к Чонгуку. Тот прошел к столу, взял банку энергетика, открыл и выпил половину в три глотка. Кадык дернулся. — Они тебя засекли? — спросил Намджун. — Нет. Я ушел дворами, но они знают, что я где-то здесь. Это вопрос времени. — Плохо. — Я знаю. Чонгук поставил банку на стол и опустился на корточки, расшнуровывая мокрые ботинки. Намджун смотрел на него сверху вниз и молчал. Он знал Чонгука почти четыре года - с тех пор как тот был первокурсником с горящими от гнева глазами и кулаками, которые не умели останавливаться. Тогда он был просто сломанным пацаном, который искал виноватых. Теперь - заточенный клинок. Острый, как лезвие, и такой же опасный для того, кто его держит. — Ты сегодня в институте был? — спросил Намджун. — Да. — Видел кого-то из списка? Чонгук стянул второй ботинок, выпрямился и только теперь посмотрел на Намджуна прямо. — Нет. Но я видел кое-кого другого. Пауза. — Танцора, — сказал Чонгук. — Какого танцора? — Пак Чимина с хореографического. Намджун поднял бровь. — И чем он интересен? Чонгук пожал плечами. Не ответил сразу. Он прошел к дивану в углу, старому, продавленному, и сел, откинувшись на спинку. Потолок над ним был в разводах от протечек - когда-то здесь был настоящий подвал с книгами, а не штаб подпольного расследования. — Ничем, — сказал он наконец. — Просто он меня бесит. — Ты тоже половину института бесишь. Обычно это не повод упоминать человека отдельно. — Он смотрит на меня так, будто я грязь под его ботинками. — А ты, насколько я помню, дважды сбивал его с ног в коридоре и один раз выбил книги из рук на глазах у всего потока. — И что? — Чонгук повернул голову. — Он сам виноват. Ходит, задрав нос, как принц ебаный. Все эти отличники одинаковые. Им кажется, что если они танцуют Баланчина и говорят на трех языках, то могут смотреть на меня как на мусор. Намджун не стал спорить. Он знал этот тон - глухая и беспричинная агрессия, которая на самом деле была не про танцора с хореографического, а про весь мир, который Чонгук не смог спасти и не мог простить. Но иногда такие мелочи - случайный взгляд, не вовремя сказанное слово - становились триггерами. И тогда Чонгук срывался, и потом приходилось заметать следы. — Ты сегодня дрался? — спросил Намджун, кивая на его правую руку. Костяшки были сбиты. — Нет. Почти час отрабатывал на груше в зале. — Врешь. Чонгук выдержал паузу, потом усмехнулся - криво, без веселья: — Ладно. Был один тип у клуба. Он сказал что-то про мою мать. — И? — И теперь он говорит на октаву выше. Намджун вздохнул, но ничего не сказал. Иногда проще было не копать. — Ложись спать, — сказал он, поворачиваясь обратно к монитору. — У тебя завтра пары с восьми. — У тебя тоже. — Я не сплю по расписанию. Чонгук ничего не ответил. Стянул футболку через голову, бросил на спинку дивана, лег, закинув руку за голову. Татуировка на плече обнажилась полностью - черный дракон, обвивающий меч. Суён рисовала эскиз. Он помнил, как она сидела с карандашом, высунув язык от усердия, и говорила: «Сделай, когда я закончу универ. Будет наш общий проект». Она не закончила. Чонгук закрыл глаза. Дождь за стеной шумел все так же ровно, вентиляция гудела. Где-то в темноте жужжал сервер, перебирая данные, которые, возможно, никуда не приведут. Он думал о танцоре с хореографического. О том, как тот стоит посреди коридора, прямой, как струна, в своей дурацкой белой рубашке с идеально выглаженным воротником. О том, как он смотрит - не со страхом, не с презрением даже, а с чем-то другим, чего Чонгук не мог разобрать. Что-то холодное и необъяснимое было в его взгляде. И от этого у Чонгука всегда сводило челюсть и хотелось ударить первым. Почему - он не знал. *** В полшестого утра Чимин вышел из забегаловки. Дождь кончился. Небо над Сеулом начало светлеть, но пока только до состояния мутной серости, как вода, в которой развели тушь. Воздух пах мокрой пылью и соляркой от проехавшего грузовика. Чимин накинул капюшон толстовки - не потому, что холодно, а по привычке. В этом районе лучше не светить лицом. Он дошел до остановки, сел в полупустой автобус, прижался виском к стеклу. Дорога до Сангдо-дон занимала около часа с пересадкой, и это был единственный отрезок дня, когда он мог ни о чем не думать. Просто смотреть на мелькающие фонари, пустые тротуары, витрины, закрытые жалюзи. В автобусе пахло старым поролоном и чьим-то перегаром. Водитель слушал радио, где ведущий утреннего шоу бодро обсуждал с гостьей рецепт кимчи-чиге. Женщина в конце салона дремала, привалившись к сумке с продуктами. Чимин закрыл глаза. Спать нельзя. Если уснуть в автобусе, можно проехать остановку, а следующий рейс только через сорок минут, и тогда он опоздает к началу станка. Преподавательница Ли не прощает опозданий - даже отличникам. Особенно отличникам. Он заставил себя открыть глаза и начал мысленно прокручивать сегодняшнюю связку. Батман-тандю, плие, глиссад - стандартный разогрев, потом адажио и аллегро. После бессонной ночи мышцы будут деревянными, и придется работать вдвое больше, чтобы разогнать кровь. Ничего нового, он привык. Телефон завибрировал. Тэхён. «Молоко купил?» Чимин чертыхнулся. Забыл. Он так и стоял с пустыми руками, потому что после той тени в переулке мысли пошли вразнос, а потом навалилась усталость. «Забыл. Извини, куплю днем» «Ок. Не забудь) Ключи?» «У меня» «Тогда я не закрываю. Заходи тихо, я, наверное, буду спать» Чимин убрал телефон и снова прижался к стеклу. Тэхён не злился. Он вообще никогда не злился - не умел. Это было одной из причин, по которой Чимин продолжал тащить их обоих на себе. Не потому что Тэхён просил. А потому что он даже не понимал, что кто-то должен тащить. Он просто жил в своем мире - красок, линий, холстов, - и этот мир был таким хрупким, что Чимин боялся его разбить. Они поселились вместе на втором курсе. Чимин тогда только потерял мать - долгая, грязная смерть в больничной палате, пропахшей хлоркой и отчаянием. Отец ушел из семьи, когда Чимину было одиннадцать, и больше не появлялся. Мать работала на трех работах, чтобы оплатить его танцевальную школу, и умерла, так и не увидев его на сцене. Чимин остался один в съемной квартире, с долгами за лечение и полным непониманием, как жить дальше. Тэхён появился сам. Просто пришел однажды с коробкой мандаринов и сказал: «Я слышал, у тебя комната освободилась. Можно я поживу? Я плачу половину аренды и не храплю». Чимин согласился, потому что не было сил отказывать, а потом понял, что Тэхён не умеет платить половину аренды - он вообще не умеет обращаться с деньгами. Зато он умел рисовать так, что у Чимина перехватывало дыхание, и смеяться так, что хотелось жить. Они стали семьей. Автобус дернулся на остановке. Чимин встал, вышел и пересел на другой маршрут, снова сел у окна. За полчаса до дома он вдруг вспомнил ту тень в переулке. Быструю, смазанную. И понял, почему она показалась ему знакомой. Плечи. Разворот. Манера бежать - чуть пригнувшись, выбрасывая вперед правое плечо. Чон Чонгук. Чимин выпрямился. Сердце пропустило удар - не от страха, а от злости. Что этот ублюдок делал в Хвангхак-доне в два часа ночи? И от кого он убегал? Вопросов было больше, чем ответов, но интуиция - та самая, которая помогала ему чувствовать партнера в танце за секунду до движения, - подсказывала: это не случайность. Чонгук был в их районе не просто так. Зачем - Чимин не знал. Но спать после этой мысли стало еще труднее. *** В семь утра Чонгук проснулся от того, что Намджун что-то уронил. Звук был громким и металлическим - кажется, жесткий диск полетел на бетонный пол. Чонгук сел на диване, потер лицо ладонями, пытаясь проморгаться. Во рту был привкус энергетика и сигарет. — Блядь, — сказал он. — Который час? — Семь, — отозвался Намджун, поднимая диск. — Извини, рука затекла. — Ты вообще ложился? — Нет. — Идиот. — Взаимно. Чонгук встал, потянулся до хруста в позвонках, подошел к умывальнику в углу. Вода была ледяной - он плеснул в лицо, растер шею, посмотрел в зеркало. Из отражения глядел парень с синяками под глазами и свежей царапиной на скуле - вчерашний тип у клуба все-таки достал до лица. Мелочь, заживет. — Сегодня пары? — спросил он, вытираясь. — У тебя — да. Физ-ра, информатика, потом что-то по выбору, — Намджун наконец оторвался от экрана и развернулся в кресле. — У меня - встреча с научным руководителем. Буду к вечеру. — Ты вообще спишь когда-нибудь? — Когда дело закроем. Чонгук ничего не ответил. Просто натянул футболку, потом кожанку и обулся. Он знал, что спорить бесполезно. Намджун был таким же одержимым, как и он сам, только его одержимость была холодной и аналитической. — Если эти двое снова появятся у кампуса, — сказал Чонгук уже у двери, — я их засеку. — Не лезь первым. Дай мне их пробить. — Посмотрим. — Чонгук. — Я сказал - посмотрим. Он вышел, не оборачиваясь. Дверь в подвал захлопнулась, отсекая гул серверов. Наверху, на улице, мир был сырым и серым. Утренний Сеул просыпался неохотно - редкие прохожие, открывающиеся ставни лавок, пар от лотков с токпокки. Чонгук шел к остановке, засунув руки в карманы кожанки, и думал о том, что сегодня ему снова придется сидеть в одной аудитории с людьми, которые его боятся или презирают. А потом он вспомнил про танцора. Про Пак Чимина. И что-то в груди сжалось - не злость, нет. Скорее предвкушение. Как перед дракой. Сегодня он его увидит. И, возможно, поймет, почему этот взгляд не выходит у него из головы.