Спроси меня на рассвете

***

Утро началось с того, что Джинни рассмеялась. Гермиона даже вздрогнула — настолько чужим был этот звук в стенах северной башни. Смех получился короткий, сдавленный, будто Джинни сама испугалась, что умеет так. — Что? — спросила она, заметив взгляд Гермионы. — Ничего. Просто… странно слышать смех в этом месте. — А мне странно, что ты не смеёшься вообще, — парировала Джинни. — Ты всегда такая серьёзная? Или это у грамотных так принято? Гермиона хотела ответить, но не успела. Дверь распахнулась, и в спальню вошла Беллатриса, которая выходила к утренней мессе. Она вернулась быстрее обычного — и не одна. За её спиной стояла женщина. Высокая, с волосами цвета пшеницы, заплетёнными в небрежную косу. Одежда простая — крестьянская, но чистая. А глаза… глаза были светлые, почти прозрачные, и смотрели они куда-то мимо, будто видели не стены, а что-то за ними. — Это Полумна, — сказала Беллатриса, снимая плащ. — Травница из восточного леса. Она будет приходить раз в неделю. И она… — Немая? — спросила Джинни, глядя на гостью с любопытством. — Как мы? — Я не немая, — сказала Полумна спокойно. — Просто не люблю говорить, когда нечего сказать. А сказать есть что редко. Джинни моргнула. Гермиона переглянулась с Беллатрисой. Леди едва заметно пожала плечами: я вас предупредила? Нет? Ну, теперь сами. — Она приносит травы для настоек, — продолжила Беллатриса, усаживаясь за стол. — От головной боли, от бессонницы. И от других вещей, о которых барону знать не обязательно. — От каких вещей? — спросила Гермиона. Полумна поставила корзину на пол. Оттуда выглядывали пучки сушёных трав, какие-то корешки и маленькие глиняные горшочки, залитые воском. — От страха, — сказала она просто. — От тоски. От нежеланного дитя. От побоев. — Она посмотрела на Беллатрису. — У вас новые синяки, миледи. На запястьях. Беллатриса одёрнула рукава. Резко. Слишком резко. — Тебя не просили осматривать меня. — Вы не просили, — согласилась Полумна. — Но я вижу. Это не магия. Просто глаза. Повисла неловкая тишина. Гермиона смотрела на запястья Беллатрисы, спрятанные теперь под плотной тканью, и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Синяки. От барона? От кого ещё. Вчера он хватал её за руки за столом. Или это старые следы? — Ладно, — сказала Беллатриса сухо. — Выкладывай травы и можешь идти. — Я бы хотела остаться ненадолго. — Полумна опустилась на пол, скрестив ноги, будто не в замке барона сидела, а на лесной поляне. — Здесь интересные люди. Та, что грамотная. И та, что рыжая. И вы, миледи. Интереснее, чем лес. А в лесу сейчас только сырость и барсуки. Джинни фыркнула. И снова этот звук — смех, робкий, как первый подснежник. — Ты странная, — сказала она. — Все странные, — ответила Полумна, ничуть не обидевшись. — Просто некоторые лучше притворяются нормальными. Пока Полумна раскладывала травы, а Джинни помогала ей сортировать корешки (и зачем-то нюхала каждый), Беллатриса подозвала Гермиону к столу. — Вот пергамент. Вот образец почерка казначея — я взяла его вчера из его же записей, пока все пили. Сможешь? Гермиона взяла образец. Почерк был неровный, с наклоном влево, с характерной петлёй на букве «д». Она провела пальцем по строкам, запоминая. — Попробую. — У тебя час. Потом я посмотрю. Гермиона села за стол. Взяла перо. Первая попытка вышла корявой — слишком много нажима, буквы плясали. Она скомкала пергамент, бросила в очаг. Вторая — лучше. Третья — почти похоже. Руки дрожали, но не от страха. От азарта. Это было похоже на решение задачки — сложной, опасной, захватывающей. Отец учил её: «Внимание к деталям, дочка. В деталях прячется правда». И ложь, добавила она про себя. Через час Беллатриса взяла готовое письмо и прочла вслух: — «Его преосвященству епископу Корбану. Тайно. В собственные руки. Ваше преосвященство, дело, о котором мы говорили, требует безотлагательной встречи. Барон уезжает. У нас есть окно. Жду вашего человека у восточных ворот в ночь послезавтра. С почтением, ваш верный слуга…» — Она подняла глаза. — Подпись — просто «Г». Именно так он подписывает тайные письма. Я проверяла. — Откуда вы знаете? — спросила Джинни. — Казначей — трус. Трусы всегда заводят тайных покровителей. Я просто угадала, что это епископ. — А если не угадали? — Тогда ничего не случится. Епископ сожжёт письмо и сделает вид, что не получал. Риск есть только для нас. Полумна, всё это время молча перетиравшая что-то в ступке, вдруг подала голос: — Вороны уже летят к замку. Все обернулись. Травница смотрела в окно, где серое небо и правда пересекала стая чёрных птиц. — Вороны летят к замку каждый день, — сказала Беллатриса. — Здесь полно падали. — Эти летят с востока, — сказала Полумна. — Со стороны города. Дурные вести. И, как всегда, никто не понял, шутит она или говорит всерьёз.

***

На псарне Рон Уизли чистил дерьмо. Это было именно так романтично, как звучало. Огромный загон, десятка два псов — волкодавов, гончих, каких-то мохнатых чудовищ с жёлтыми глазами. Рон никогда не боялся собак (у них дома была старая овчарка, ленивая как камень), но эти… эти были другие. Эти смотрели как на обед. — Не дёргайся, — сказал Хагрид. Хагрид был здоровенным. Реально здоровенным. Рон считал себя высоким — почти шесть футов, — но этот мужик возвышался над ним, как башня над хижиной. Борода лопатой, ладони размером с пирог, голос — как из бочки. Но глаза добрые. Удивительно добрые для человека, который живёт с псами-людоедами. — Они чуют страх, — продолжал Хагрид, почёсывая самого крупного пса за ухом. Тот зажмурился и застучал хвостом по земле. — Ежели боишься — они сразу понимают: добыча. А ежели спокоен — ты свой. Понял? — Понял. — Рон старался дышать ровно. — А как их зовут? — Вот этого — Клык. Он добрый, просто большой. А вон того, чёрного, — Ночной Ветер. Он волкодав, полуволк. Лучше не подходи, пока не привыкнет. — А та, белая? Хагрид просиял. — А это Снежинка. Моя любимица. Она слепая на один глаз, но чует за милю. Рон посмотрел на Снежинку. Снежинка посмотрела на Рона. У неё были зубы размером с его палец. — Она меня не съест? — Если будешь с ней ласков — не съест. Может, погрызёт немножко. Для знакомства. Рон нервно сглотнул. — Ты шутишь, да? — А ты как думаешь? — Хагрид хлопнул его по спине так, что Рон едва не улетел в навозную кучу. — Конечно, шучу! Не погрызёт. Она девочка воспитанная. Снежинка зевнула, демонстрируя все свои зубы разом. — Очень воспитанная, — сказал Рон слабым голосом. — Просто леди. Хагрид захохотал. Эхо прокатилось по псарне, и собаки залаяли — кто в ответ, кто просто так. И Рон, сам не ожидая, улыбнулся. Впервые за всё время в этом проклятом замке. К вечеру письмо было готово. Беллатриса перечитала его трижды. Потом зажгла свечу и капнула воском — печати у них не было, пришлось использовать обычную, с гербом Лестрейнджей (ещё один слой подставы: если письмо перехватят, казначей будет объяснять, почему его тайное послание запечатано хозяйским гербом). — Теперь нужен гонец, — сказала она. — Кто-то, кого не заподозрят. — Я могу, — вызвалась Джинни. — Меня всё равно никто не замечает. — Нет. — Беллатриса покачала головой. — Ты — крестьянка из деревни, которую обобрал мой муж. Если тебя поймают с письмом к епископу, тебя повесят раньше, чем ты скажешь слово. — Тогда кто? Полумна, которая всё ещё была здесь (она как-то незаметно осталась, и никто не возражал), оторвалась от своих трав. — Я отнесу, — сказала она. — Я прихожу и ухожу. Меня никто не считает опасной. — Ты понимаешь, что если письмо найдут… — Не найдут. — Полумна взяла свёрнутый пергамент и, не смущаясь, засунула его в корсаж. — У леди есть карманы, о которых мужчины не догадываются. Джинни снова фыркнула. Гермиона улыбнулась — против воли. Беллатриса поджала губы, но что-то в её глазах дрогнуло. То ли смех, то ли тревога. — Ладно. Иди. И будь осторожна. — Осторожность — это страх, только вежливый, — сказала Полумна, подхватывая корзину. — А я не боюсь. Вороны уже близко. Она ушла, оставив за собой запах сушёной мяты и недоумение. — Она всегда так? — спросила Джинни. — Всегда, — ответила Беллатриса. — Привыкай.

***

Ночью, когда Джинни ушла в свою каморку у кухни, а замок затих, Беллатриса позвала Гермиону к окну. — Посмотри. Внизу, во дворе, двигались огни. Слуги грузили телеги, ржали кони, звенела сбруя. Барон готовился к отъезду — затемно, до рассвета. — Через час его здесь не будет. — Голос Беллатрисы звучал глухо. — Три дня. Может, четыре. А потом он вернётся. — И что тогда? — Тогда всё изменится. — Беллатриса помолчала. — Или нет. Может, нас раскроют раньше. Может, епископ не клюнет. Может, казначей сбежит. Слишком много «может». Гермиона стояла рядом. Плечом к плечу — но на расстоянии ладони. Она чувствовала холод от окна и тепло, исходящее от леди, и не знала, что с этим делать. — Почему вы это делаете? — спросила она тихо. — Вы могли бы просто терпеть. Как терпели пятнадцать лет. Зачем рисковать сейчас? Беллатриса долго молчала. Потом повернулась — резко, будто приняв решение. — Я не знаю. Может быть, просто устала. — Это не ответ. — Дерзкая. — Но в голосе не было гнева. Скорее усталое удивление. — Ты всегда такая? — Всегда. Беллатриса посмотрела на неё. Долго. Взвешивая. — Ладно. Спроси меня на рассвете. — Что? — Есть старая традиция. Говорят, на рассвете нельзя лгать. Солнце выжигает ложь. — Она усмехнулась, но как-то криво, невесело. — Глупость, конечно. Но я пятнадцать лет не говорила правды никому, кроме сестры. Может, стоит попробовать. — Тогда я спрошу. На рассвете. — Договорились. А теперь иди спать. Завтра много работы. Гермиона пошла к своей двери. У порога обернулась. — Миледи? — Да? — Я не думаю, что это глупость. Про рассвет. Беллатриса ничего не ответила. Но когда дверь каморки закрылась, она ещё долго стояла у окна, глядя на гаснущие огни во дворе, и губы её шевелились — то ли молитва, то ли ругательство. Со стороны было не разобрать.