Спроси меня на рассвете

***

Гермиона проснулась не от холода и не от криков. От тишины. Она полежала, прислушиваясь. Замок молчал. Не так, как обычно — с поскуливанием псов, с далёким бряцаньем доспехов, с пьяной руганью солдатни. А по-настоящему. Только ветер гудел в бойницах да где-то далеко стучала ставня. Барон уехал. Она натянула платье и вышла в спальню. Беллатриса стояла у стола, склонившись над пергаментом, но без обычной напряжённой сосредоточенности. Плечи расправлены. Шея не зажата. Даже волосы были убраны иначе — не в тугой узел, а в свободную косу, переброшенную через плечо. Гермиона впервые подумала: она молодая. Господи, она же ещё молодая. — Выспалась? — спросила Беллатриса, не оборачиваясь. — Да, миледи. — Хорошо. Сегодня много дел. Во-первых, нужно закончить копии счетов. Во-вторых, Джинни говорит, что в восточном крыле протекает крыша — сходишь с ней, посмотришь. В-третьих… Она запнулась. — В-третьих, ждём Полумну. — Как вы думаете, она вернётся? — Она всегда возвращается. — Беллатриса оторвалась от пергамента и посмотрела в окно. — Вопрос в том, с чем.

***

Джинни ждала Гермиону в коридоре с двумя вёдрами и выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего. — Там потоп, — сказала она вместо приветствия. — Настоящий. Крыша над часовней прохудилась, и всё залило. Священник орёт, как резаный поросёнок. — Священник? Тот самый, что нашёптывал барону вчера? — Он самый. Отец Корбан. — Джинни скривилась. — Крысиная морда. — Подожди. — Гермиона остановилась посреди коридора. — Корбан? Так зовут епископа, которому мы отправили письмо. Джинни уставилась на неё. Вёдра качнулись. — Думаешь, это он? — Я не знаю. Но если да — он живёт прямо здесь. В замке. И письмо… — …могло попасть к нему в руки ещё вчера, — закончила Джинни шёпотом. — Полумна пошла к восточным воротам. А если его покои рядом? Они переглянулись. Вода капала с потолка где-то за поворотом, но сейчас это казалось самой мелкой из проблем. — Надо сказать миледи, — сказала Гермиона. — Сначала посмотрим на священника, — возразила Джинни. — Если он получил письмо, он будет вести себя иначе. Нервничать. Или наоборот — слишком спокойным. — Ты разбираешься в людях? — Я выросла в деревне, где каждый второй — контрабандист, а каждый третий — доносчик. Да, я разбираюсь в людях. Они двинулись дальше. Часовня оказалась небольшой — холодное помещение с каменным алтарём и деревянным крестом. Лужи на полу, мокрые гобелены, запах плесени. Отец Корбан стоял спиной к входу, задрав голову к дыре в потолке. Рядом суетился мальчишка-служка с тряпками. — Безобразие! — воскликнул священник, услышав шаги. — Безобразие! Этот замок гниёт, и вместе с ним гниют души его обитателей! — Мы пришли убрать воду, святой отец, — сказала Джинни голосом, в котором смирения было ровно столько, чтобы не быть обвинённой в дерзости. Корбан обернулся. Маленькие глазки, бледное лицо, тонкие губы. Гермиона уже видела его вчера — он сидел рядом с бароном и что-то нашёптывал. Теперь он смотрел на них, и в его взгляде было что-то липкое. — Новенькие. Жена барона набирает служанок одну за другой. Скоро в замке не останется богобоязненных душ, одни девицы сомнительного происхождения. — Мы просто хотим убрать воду, — повторила Джинни. — Убирайте. — Он отступил к алтарю, но не ушёл. Стоял и смотрел. Гермиона принялась собирать воду тряпкой. Джинни двигала вёдра. Работали молча, но каждая чувствовала спиной этот взгляд. — Ты, — сказал вдруг священник. — Грамотная. Гермиона замерла. — Я слышал, ты проверяешь счета. — Да, святой отец. — И много интересного находишь? — Я просто складываю цифры. — Просто цифры. — Он хмыкнул. — В этом замке ничто не «просто». Даже цифры. Особенно цифры, которые ведёт казначей. Я прав? Гермиона молчала. — Молчишь. Умно. — Корбан отлепился от алтаря и подошёл ближе. От него пахло ладаном и чем-то кислым. — Знаешь, что бывает с теми, кто слишком много знает в этом замке? Они исчезают. Иногда — на псарне. Иногда — в лесу. А иногда просто перестают просыпаться по утрам. Ты ведь хочешь просыпаться, правда? — Да, святой отец. — Тогда будь осторожна. — Он улыбнулся. Улыбка у него была как у дохлой рыбы. — И передай своей госпоже: стены этого замка старые. Они слышат. Они помнят. И они умеют говорить. Он вышел. Джинни выдохнула. — Он знает, — сказала она тихо. — Не о письме, но знает, что мы что-то затеваем. — Или просто запугивает. Трусы всегда так делают. — Ты сама в это веришь? Гермиона посмотрела на дыру в потолке. Там, в сером небе, кружили вороны. — Нет, — сказала она. — Не верю.

***

Рон появился неожиданно. Гермиона и Джинни возвращались из часовни, когда из бокового прохода высунулась рыжая голова — грязная, с соломой в волосах, но довольная. — Пст! Сёстры-заговорщицы! — Рон! — Джинни бросилась к брату, но остановилась в шаге, разглядывая его. — Ты воняешь. — Я работаю на псарне! Чем мне пахнуть, розами? — Он ухмыльнулся. Гермиона заметила, что синяков у него не прибавилось. И глаза живые. Кажется, псарня пошла ему на пользу. — Ты как? — спросила она. — Живой. Хагрид — мужик что надо. Кормит, не бьёт, шутит. Псы, правда, всё ещё хотят меня съесть, но уже не так сильно. — Он понизил голос. — Слушайте, я тут кое-что узнал. — Что? — Люди барона болтают. Говорят, он уехал не просто в город. К нему приезжал гонец два дня назад. От самого короля. Джинни нахмурилась. — Зачем королю писать барону? — Не знаю. Но солдаты нервные. Кто-то сказал — проверка. Кто-то — война с северными лордами. А Хагрид говорит, что барон кому-то задолжал. Крупно. Гермиона переглянулась с Джинни. Если барон в долгах — это объясняет, почему он так рьяно дерётся за каждую монету. И почему казначей ворует. И почему Беллатриса копает под них именно сейчас. — Надо рассказать леди, — сказала она. — Да, и ещё кое-что. — Рон помялся. — Солдаты говорят… говорят про леди Беллатрису. Что она ведьма. — У нас нет магии в этом мире, — отрезала Джинни. — А им плевать. Говорят, старая карга из деревни донесла епископу. Мол, леди варит зелья, говорит с луной, не рожает детей — значит, проклята или сама прокляла мужа. Если барон попадёт в немилость, её могут обвинить. Гермиона почувствовала, как внутри всё холодеет. — Обвинить в чём? — В колдовстве. А за колдовство, сама знаешь… Костёр.

***

Они вернулись в башню быстрее обычного. Беллатриса выслушала молча. Стояла у окна, крутила на пальце кольцо — простое серебряное, с выцветшим гербом Блэков. Единственная вещь, оставшаяся от матери, как она однажды обмолвилась. — Значит, епископ уже готовит почву, — сказала она, когда Гермиона закончила. — Письмо могло ускорить дело. Или наоборот — дать нам козырь. Смотря кто прочтёт его первым. — Вы думаете, Корбан — тот самый епископ? — Уверена. Он живёт в замке уже полгода. Собирает доносы. Ищет ересь. И нашёптывает барону, с кем расправиться следующим. Дверь скрипнула. Все вздрогнули, но это была Полумна. Она вошла тихо, поставила корзину на пол, отряхнула юбку от дорожной пыли. Вид у неё был спокойный, даже безмятежный. — Вороны улетели, — сказала она. — Я отнесла письмо. — Кому? — спросила Беллатриса резче, чем хотела. — Служке епископа. Мальчику с большими ушами. Он сказал — передаст в руки. А ещё сказал, что епископ будет рад. — Рад? — Да. Очень рад. — Полумна наклонила голову к плечу. — Но знаете, миледи… иногда люди радуются не тому, чему мы думаем. — Говори прямо, — потребовала Джинни. — Я всегда говорю прямо. Просто вы не всегда слышите. — Травница достала из корзины пучок сушёной лаванды и принялась перевязывать его ниткой. — Епископ Корбан ненавидит вашего мужа. Это знают все. Но он также ненавидит вас. И казначея. И вообще всех. Он как плесень — растёт там, где темно и сыро. — Зачем ему помогать нам? — А он и не будет помогать. — Полумна подняла свои светлые глаза. — Он использует письмо. Но не так, как вы думаете. Не чтобы убрать казначея. А чтобы убрать вас. Тишина в комнате стала осязаемой. Даже Джинни перестала дышать. — Объясни, — сказала Беллатриса. Голос её был спокоен, но пальцы сжали кольцо до побелевших костяшек. — Письмо — доказательство, что в замке заговор. Но кто докажет, что его написал казначей? Почерк можно подделать. Это знаете вы, это знаю я. И епископ тоже знает. Если барону доложат о письме — он спросит: «Кто ненавидит казначея? Кто хочет его подставить?» И ответ будет… — Я, — закончила Беллатриса. — Именно. А доказательств, что письмо написали вы, — сколько угодно. Пергамент из ваших запасов. Воск с вашей печатью. И главное — у вас есть грамотная служанка, которая умеет подделывать почерк. Гермиона прижала руки к груди. Сердце колотилось как пойманная птица. — Мы думали, что ставим ловушку, — сказала она тихо. — А попали в неё сами. — Именно, — подтвердила Полумна и улыбнулась, как будто речь шла о погоде. — Но не расстраивайтесь. Это ещё не конец. Просто теперь игра стала опаснее. — Куда уж опаснее, — проворчала Джинни. — О, есть куда. — Полумна взяла корзину и направилась к двери. — Я приду через три дня. Постарайтесь не умереть до этого. Она ушла. В комнате остались трое: Беллатриса у окна, Гермиона у стола, Джинни у двери. И тишина, в которой слышно было, как ветер воет в бойницах. — Мы в дерьме, — сказала Джинни. — Да, — согласилась Беллатриса. И вдруг улыбнулась — невесело, но твёрдо. — Но это не значит, что мы проиграли. — Что вы задумали? — Если враг знает о ловушке — ловушка не работает. Значит, нужно сделать так, чтобы он думал, что мы не знаем, что он знает. И ударить оттуда, откуда он не ждёт. — Откуда? — спросила Гермиона. — Из города. — Беллатриса подошла к столу, взяла перо. — Барон в городе. Епископ ждёт его возвращения. А мы ударим сейчас. Я напишу сестре. Она при дворе, у неё есть связи. Если казначей ворует — пусть об этом узнает не епископ. Пусть узнает королевский казначей. — Это займёт недели, — возразила Гермиона. — Значит, нам нужно продержаться недели. — Беллатриса обмакнула перо в чернила. — Рон сказал, барон кому-то задолжал. Если это корона — он побоится скандала. А скандал с воровством его же казначея — это именно то, чего он боится. Мы не обвиняем. Мы сообщаем. Анонимно. — А если нас вычислят раньше? — Тогда… — Беллатриса отложила перо и посмотрела на Гермиону. — Тогда нам понадобится оружие. И союзники. И удача. Но это будет потом. А сейчас — письмо. Она подвинула чистый лист. — Садись. Почерк сестры я знаю. Подделать его сложнее, чем казначея. Но ты справишься. Гермиона села. Взяла перо. Руки дрожали — но она справится. Другого выхода не было.