Спроси меня на рассвете

***

Запах въелся в дерево, в камень, в саму плоть этого места. Кислое вино, гнилая солома из псарни, пот немытых тел и что-то сладковато-приторное — не то гниющие цветы, не то разлагающаяся плоть. Гермиона прижала узелок с вещами к груди и постаралась дышать ртом. Не помогло. Замок Лестрейндж был не просто старым — он был больным. Стены сочились влагой даже в сухую погоду, а башни кренились так, будто сам Бог устал держать их на весу. Но барону Рудольфусу было плевать на сырость и трещины. У него хватало золота, чтобы покупать людей, и хватало жестокости, чтобы удерживать их в страхе. — Ступай, — толкнул её в спину управляющий. — Миледи ждать не любит. Гермиона споткнулась о собственную юбку — грубую, из крашеной шерсти, единственную приличную вещь, что осталась от прежней жизни. Отец разорился не вдруг — он угасал медленно, как свеча, и к шестнадцати годам Гермиона осталась без приданого, без имени, без будущего. Грамотная дочь торговца никому не нужна. Разве что в услужение. Большой зал встретил её дымом от факелов и собачьим рычанием. Огромные псы лежали у очага, положив морды на лапы, и провожали её жёлтыми глазами. Слуги жались к стенам. За длинным столом сидело человек десять — рыцари барона, какие-то женщины в тёмном, пара священников. Шум стоял такой, что не слышно было собственных мыслей. А во главе стола сидела она. Гермиона ожидала увидеть старуху. Или хотя бы женщину в летах, расплывшуюся от родов и безделья, озлобленную на весь свет. Такими рисовала ей жену барона мать: «Знатные дамы, дитя, либо святые, либо чудовища. Третьего не бывает». Леди Беллатриса не была ни святой, ни чудовищем. Она была красива. Не той красотой, что воспевают менестрели — нежной, розовой, с лепестками и ручьями. А другой — острой, как лезвие ножа для бумаги. Чёрные волосы, схваченные в тугой узел на затылке. Тонкие черты лица, которые казались бы аристократичными, если бы не глаза. Глаза были страшные — слишком живые, слишком умные для женщины, которую выдали замуж четырнадцать лет назад и похоронили в этой глуши. Беллатриса подняла кубок, даже не взглянув на вошедшую, и процедила сквозь зубы: — Ещё одну? Управляющий поклонился так низко, что едва не коснулся лбом каменного пола. — Миледи, это новая служанка. Дочь Грейнджера. Читает, пишет, считает. Вы велели сообщить, если найдётся кто грамотный. В зале стало тихо. Не сразу — волна тишины прокатилась от стола к дверям, как круги по воде. Беллатриса медленно опустила кубок. Теперь она смотрела — прямо на Гермиону, и взгляд этот был тяжелее, чем узелок в руках. — Подойди. Гермиона заставила себя сделать шаг. Ещё один. Ноги не слушались, но она шла — потому что бежать было некуда. Отец мёртв, дом продан, мать — у дальних родственников в Йорке. Если её выгонят отсюда, останется только дорога. А дорога для девушки без защиты — это смерть, долгая или быстрая. Она остановилась в трёх шагах от стола. Ближе не позволял страх, дальше — гордость. Беллатриса рассматривала её. Долго. Так рассматривают лошадь перед покупкой — зубы, ноги, холку. Или товар на рынке. Гермиона вспыхнула, но смолчала. Научилась за последний год. — Грамотная, — произнесла наконец леди растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — И откуда у дочери торговца грамота? — Отец учил. — Голос прозвучал тихо, но ровно. — Он считал, что женщина должна уметь читать контракты. Чтобы её не обманули. — Умный был человек. — Беллатриса усмехнулась краем рта. — Но умер. Это не было вопросом. Гермиона кивнула. — Значит, сирота. Тем лучше. — Леди поднялась. Платье на ней было тёмно-зелёным, бархатным, с серебряной вышивкой по рукавам — не по моде, такие носили лет двадцать назад. Но перешито умело, сидело как вторая кожа. — Будешь моей личной горничной. Спишь в каморке при моей спальне. Ешь с моей кухни. Ни с кем не говоришь о том, что видишь и слышишь. За неповиновение — плётка. За болтовню — язык. Она сделала шаг к Гермионе. От неё пахло не духами, не потом, не кухней — чем-то горьким и свежим одновременно. Полынь? Розмарин? — Ты поняла? — Да, миледи. — Хорошо. — Беллатриса вдруг протянула руку и взяла её за подбородок. Пальцы были холодными и сухими. Она повернула лицо Гермионы к свету факелов, вгляделась. — Глаза умные. Это опасно. Умные глаза в этом доме либо гаснут, либо выживают. Посмотрим, какой ты окажешься. Она отпустила её резко, почти оттолкнула. — Иди за мной. Коридоры замка были лабиринтом. Гермиона шла следом, стараясь запоминать повороты: налево у лестницы с треснувшей ступенью, прямо мимо гобелена с оленем, направо в узкий проход, где факелы чадили и коптили потолок. Леди шла быстро, не оглядываясь, и платье её шуршало по каменным плитам, как змеиная чешуя. Покои баронессы оказались в северной башне — самой дальней и самой холодной. Гермиона сразу поняла: хозяйку держат подальше от мужа. Спальня была большой, но неуютной — огромная кровать с пологом, сундуки, заваленные платьями, стол у окна-бойницы и очаг, в котором едва теплился огонь. — Растопи как следует. — Беллатриса села к столу и достала из ящика стопку пергаментов. — Уголь в сундуке у двери. Потом разберёшь сундук с платьями — то, что с плесенью, в кучу у окна. И принеси горячей воды. Управляющий покажет, где кухня. Гермиона молча принялась за работу. Растопить очаг — руки помнили, дома она делала это каждый день. Принести уголь — тяжело, но терпимо. Она работала, чувствуя спиной взгляд леди, но не оборачивалась. Вода. Платья. Запах плесени от шерсти, залежавшейся в сундуках. За окном сгущалась тьма. Замок наполнился другими звуками — где-то лаяли псы, где-то орал пьяный голос, кажется, самого барона. Гермиона разбирала платья, когда услышала: — Ты умеешь читать вслух? Она подняла голову. Беллатриса смотрела на неё через плечо — в руке пергамент, глаза прищурены. — Умею, миледи. — Тогда иди сюда. Гермиона подошла. Леди протянула ей письмо — дорогой пергамент, сломанная восковая печать, неровный, торопливый почерк. — Читай. Она читала, и голос её дрожал только в начале. Письмо было от сестры леди — Нарциссы, судя по подписи. Новости из Лондона, сплетни о дворе, осторожные вопросы о здоровье. И в самом конце, торопливо приписанное: «Белла, он снова ищет повод. Будь осторожнее, чем обычно. Умоляю». Когда она закончила, наступила тишина. Потом Беллатриса тихо рассмеялась — невесело, горько. — «Будь осторожнее». Как будто осторожность что-то меняет. — Она забрала письмо, сложила, убрала в ящик. — Ты хорошо читаешь. Лучше, чем здешний капеллан. Завтра покажу тебе счета. А теперь ступай — твоя каморка за той дверью. Разбудишь меня на рассвете. Гермиона поклонилась и шагнула к двери. — Стой. Она замерла. — Как тебя зовут? Я не спросила. — Гермиона, миледи. Гермиона Грейнджер. — Гермиона, — повторила Беллатриса, и в её устах это имя прозвучало почти красиво. — Если мой муж или кто-то из его людей спросит — ты немая. Поняла? Немая и глухая. Иначе… Она не договорила. Но Гермиона уже поняла. В этом замке опасность была не в плётке за неповиновение. Опасность была в бароне, который ищет повод. И в леди, которая почему-то решила защитить новую служанку — или использовать её. — Я поняла, миледи. Дверь каморки закрылась за ней. Гермиона осталась в крошечной комнатке без окна — только тюфяк на полу, кувшин с водой и огарок свечи. Она села на тюфяк и впервые за день выдохнула. Беллатриса Лестрейндж. Жена чудовища. Узница в собственном доме. Женщина, которая смотрит так, будто может убить словом. Или спасти. Гермиона не знала ещё, что из двух. Но она знала одно: она не хочет умирать. И не хочет быть немой. А значит, придётся играть в эту игру. И выигрывать.