Спроси меня на рассвете

***

Гермиона проснулась затемно — то ли от холода, то ли от привычки. Каморка выстыла за ночь, и дыхание вырывалось изо рта белёсым паром. Она потянулась к огрызку свечи, но вспомнила, что он догорел ещё до того, как она провалилась в сон. Сколько сейчас? Четыре утра? Пять? Она нащупала в темноте кувшин, плеснула ледяной воды в ладони, умылась. Кожа пошла мурашками. В доме отца она спала в тепле, пусть и под грубым одеялом, но здесь — здесь всё было другим. Здесь даже тишина казалась живой: где-то в глубине замка скрипели половицы, постанывал камень, ухало пламя в невидимых очагах. Она вышла из каморки. В спальне леди горела одинокая свеча. Беллатриса сидела у окна, закутанная в меховой плащ, и смотрела на серое небо. Она не обернулась, но услышала шаги. — Ты пунктуальна. Уже хорошо. — Вы сказали на рассвете, миледи. — Рассвет здесь тянется часами. — Леди повернулась, и Гермиона заметила тени под её глазами. Она не спала. Совсем. — Разожги огонь. Потом принесёшь горячей воды и хлеба. Масла, если найдёшь на кухне. И… — она помедлила, — захвати мои счета у управляющего. Скажешь — леди велела. Если не отдаст, придёшь ко мне. Гермиона кивнула. Вопросов она не задавала — выучила ещё вчера. Здесь вопросы опаснее молчания. Кухня встретила её жаром и суетой. Повариха, огромная женщина с руками мясника, месила тесто на длинном столе. Две судомойки чистили котлы. Мальчишка-поварёнок крутил вертел с чем-то, что когда-то было оленем. — От миледи, — сказала Гермиона, стараясь говорить твёрдо. — Горячая вода, хлеб и масло. Повариха оглядела её с головы до ног и хмыкнула. — Новая? Та, что грамотная? — Да. — Держись своей хозяйки, девочка. — В голосе не было угрозы, скорее… жалость? — Она одна тут человек. Остальные — зверьё. Она сунула Гермионе поднос: кувшин с кипятком, половину каравая, глиняную плошку с маслом. От себя добавила ломоть холодной говядины, завернув в тряпицу. — Спрячь. За пазуху. Не то голодная будешь до вечера. Гермиона благодарно кивнула и поспешила обратно. Управляющего она нашла в каморке за большим залом — сухого, как палка, мужчину с крысиным лицом и бегающими глазами. Он сидел над грудой пергаментов, бормотал себе под нос и вздрогнул, когда Гермиона постучала по косяку. — Чего тебе? — Леди велела принести счета. Все. Управляющий пожевал губами. Видно было, как в нём борются страх перед бароном и страх перед баронессой. — Барон не велел… — Я передам леди, что вы отказали. Угроза вышла сама собой — тихая, почти без интонации. Но управляющий вдруг побледнел и торопливо собрал свитки. — Держи. И скажи миледи — я всегда верен. Всегда. Гермиона не ответила. Она взяла свитки и ушла, чувствуя, как колотится сердце. Она никогда не умела угрожать. Но, кажется, начинала учиться. Беллатриса ждала за столом. Когда Гермиона выложила перед ней свитки, она удовлетворённо хмыкнула. — Отдал? — Не сразу, миледи. — Значит, ты умеешь настоять на своём. Это ценно. — Она развернула первый свиток, пробежала глазами. — Садись. Гермиона оглянулась — стула не было. Она опустилась на край сундука. — Нет. Сюда. Беллатриса указала на табурет рядом с собой. Гермиона пересела. Теперь они были совсем близко — она чувствовала всё тот же горьковатый запах, видела мелкие детали: трещинку на губе, шрам над бровью, серебряные нити в чёрных волосах. Леди была моложе, чем казалась вчера. Может, тридцать два? Тридцать три? Но что-то в ней было старым. Древним, как эти стены. — Смотри. — Беллатриса развернула свиток. — Это записи за прошлый месяц. Здесь подати с деревень, здесь расходы на зерно, здесь — на вино для барона. Суммы не сходятся. — Кто-то ворует? — Все воруют. Вопрос — кто и сколько. — Леди ткнула пальцем в строчку. — Вот это. Сто марок на сено. Сена здесь на десять. Вот это — пятьдесят на свечи. Свечей в замке нет, ты видела. Гермиона вгляделась в цифры. Отец учил её считать быстро — в уме, без счёт. Привычка осталась. — Здесь не хватает двухсот тридцати марок, — сказала она тихо. — И это только за месяц. Беллатриса посмотрела на неё. Впервые за утро — прямо, без снисхождения, без ленивого интереса. С удивлением. — Ты посчитала в уме? — Да. — За сколько? — Пока вы говорили. Повисла пауза. Потом леди расхохоталась — тихо, сдавленно, будто разучилась смеяться и теперь вспоминала, как это делается. — Торговец, значит. Отец хорошо тебя выучил. — Она откинулась на спинку стула. — Значит так. С завтрашнего дня ты не просто горничная. Ты будешь проверять все счета. Каждую запись. Каждую монету. И если найдёшь, кто ворует больше других… — То что, миледи? — То я узнаю, кто мой настоящий враг. — Беллатриса понизила голос. — А когда узнаю — у меня будет повод. Поняла? Гермиона поняла. Игра была больше, чем казалось вчера. Леди не просто выживала в клетке. Леди копила силы для удара. Остаток дня прошёл в молчаливой работе. Гермиона перебирала свитки, делала пометки углём на клочке пергамента — Беллатриса выделила ей отдельный лист. Пальцы испачкались в саже, спина затекла, но она не останавливалась. Цифры были её оружием. Единственным. К вечеру она знала: главный казначей, брат управляющего, крадёт больше всех. Но доказательств не хватало. Нужны были ещё записи. За год. Или за два. — Я знаю, кто, — сказала она, когда Беллатриса вернулась из большого зала (ужин с бароном, обязательный ритуал, она возвращалась всегда с каменным лицом и белыми губами). — Но нужно подтверждение. — Сколько времени? — Неделя. Может, две. — У тебя есть неделя. — Беллатриса сняла плащ, бросила на сундук. — Через неделю приедет мой муж с охоты. Если он узнает, что я копаю под его людей… Она не договорила. Гермиона и так поняла. — Миледи, — решилась она. — Почему вы мне доверяете? Вы меня не знаете. Беллатриса повернулась. В полутьме спальни, при свете единственной свечи, её лицо казалось вырезанным из слоновой кости. — Именно потому, что не знаю, — сказала она медленно. — У тебя нет друзей в этом замке. Нет семьи. Нет власти. Ты — никто. А значит, у тебя нет причин предавать меня… пока. Она сделала шаг ближе. Ещё один. Теперь они стояли лицом к лицу — Гермиона чувствовала тепло её дыхания, видела, как бьётся жилка на шее. — Но знаешь, что? — Беллатриса наклонила голову к плечу, как птица. — Мне кажется, ты не предашь меня, даже когда появятся причины. Ты не похожа на них. — На кого? — На всех. Она отошла так же резко, как приблизилась. Бросила через плечо: — Завтра принесёшь записи. А теперь спи. Завтра трудный день. Гермиона ушла в каморку. Легла на тюфяк. Закрыла глаза. Но сон не шёл. Она лежала и думала о том, что впервые за долгое время кто-то посмотрел на неё не как на товар. Не как на служанку. Не как на пустое место. Как на человека. И это пугало больше, чем угрозы.