Спроси меня на рассвете

***

Приглашение принесли на закате. Гермиона как раз заканчивала разбирать счета за прошлый год — пальцы в саже, глаза слезятся от напряжения, но картина уже вырисовывалась. Казначей крал систематически, нагло, почти не прячась. За два года — сумма, равная годовому доходу с трёх деревень. Она перепроверила трижды, прежде чем поверить. В дверь постучали. Не тихо, не вежливо — требовательно, кулаком. — Войдите, — сказала Беллатриса, не поднимая головы от вышивки. Вошёл паж — мальчишка лет двенадцати, с испуганными глазами и гербом Лестрейнджей на засаленной тунике. Гермиона заметила синяк на его скуле. — Миледи. Лорд приглашает вас к ужину. И вашу… — он замялся, глядя на Гермиону и Джинни, — вашу новую служанку. Обеих. Беллатриса отложила вышивку. Лицо её не изменилось, но Гермиона уже научилась читать эту неподвижность — за ней скрывалась тревога. — Зачем барону мои служанки? — Не могу знать, миледи. Он велел. Сказал — хочет посмотреть на грамотную. Джинни, сидевшая на полу с грудой платьев, подняла голову. Они с Гермионой обменялись быстрыми взглядами. Посмотреть. Как смотрят на новую лошадь. Или на диковинного зверька. — Хорошо. — Беллатриса встала. — Передай лорду, что мы будем. Когда паж ушёл, она повернулась к девушкам. — Говорить буду я. Вы молчите. Даже если спросят — отвечаете коротко и тихо. Не улыбайтесь. Не смотрите ему в глаза дольше, чем нужно. И главное — не бойтесь. — Я не боюсь, — сказала Джинни. — Тогда ты дура. — Беллатриса взяла со стола гребень и принялась поправлять причёску. — Храбрость перед бароном — это не доблесть. Это приглашение к удару. Запомни, рыжая: с мужчинами вроде него не спорят. Их либо обходят, либо убивают. Третьего пути нет. Она говорила спокойно, буднично, и от этого слова звучали ещё страшнее. Джинни прикусила губу, но смолчала. Гермиона переоделась в самое чистое платье, какое у неё было — всё то же, из крашеной шерсти, но хотя бы без пятен. Пригладила волосы водой. Руки дрожали, и она спрятала их за спину. — Идём, — сказала Беллатриса. — И помните: вы — мои. Пока я здесь, вас никто не тронет. Большой зал вечером был ещё хуже, чем днём. Факелы чадили, бросая на стены кривые тени. Псы лежали у очага, но уже не спали — провожали вошедших голодными взглядами. Столы ломились от еды: жареные кабаны, пироги с дичью, реки вина. За длинным столом сидели рыцари барона, священник с крысиным лицом, управляющий, казначей — толстый мужчина с потными ладонями — и с десяток других людей, чьих имён Гермиона не знала. Барон сидел во главе стола, раскинувшись на стуле как на троне. Увидев жену, он хлопнул ладонью по столу. — А! Моя прекрасная супруга! И её… — он прищурился, разглядывая Гермиону и Джинни, — ручные зверьки. Садитесь. Беллатриса заняла место по правую руку от мужа. Гермиона и Джинни встали за её спиной, как тени. — Ближе, ближе, — поманил барон. — Хочу разглядеть ту, что считает мои деньги. Гермиона шагнула вперёд. Сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала на себе взгляды — десятки глаз, пьяных, любопытных, голодных. Барон смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах плескалось что-то тёмное, невнятное. — Худая, — сказал он наконец. — Но глаза и правда умные. Как тебя зовут? — Гермиона, милорд. — А фамилия? — Грейнджер. — Грейнджер… — Он наморщил лоб, вспоминая. — Торговец шерстью? Тот, что разорился? — Да, милорд. — Значит, ты понимаешь в деньгах. — Барон хохотнул. — Это хорошо. Мой казначей, видишь ли, жалуется, что ты роешься в его записях. Прячешься в башне, считаешь, вынюхиваешь. Как крыса. За столом засмеялись. Казначей — громче всех, но глаза у него были тревожные. — Я лишь выполняю поручение леди Беллатрисы, милорд, — сказала Гермиона ровно. — Проверяю счета. — И как? Нашла что-нибудь? Пауза. Беллатриса едва заметно качнула головой — нет. — Пока нет, милорд. Всё в порядке. — В порядке! — Барон ударил кулаком по столу, и кубки подпрыгнули. — Слышишь, Гойл? Всё в порядке! Можешь спать спокойно. — Он снова уставился на Гермиону, и смех его погас так же внезапно, как начался. — Значит так, грамотная. Ты работаешь на мою жену. Но помни: всё, что принадлежит ей, принадлежит мне. И ты тоже. Поняла? — Да, милорд. — Вот и умница. А теперь налей мне вина. Гермиона взяла кувшин. Руки не дрожали — она заставила их не дрожать. Наклонила, налила. Барон смотрел на неё в упор, и взгляд этот был липким, как смола. — Красивая, — сказал он вдруг тихо, так что слышала только она и Беллатриса. — Когда жена надоест — приду за тобой. Он улыбнулся. Гермиона не ответила. Просто отошла обратно, к стене, где стояла Джинни — белая как мел, сжав кулаки. Беллатриса сидела неподвижно. Но Гермиона заметила: её нож для мяса лежал не на столе. Он исчез. И правая рука леди скрылась в складках платья. Ужин длился вечность. Пьяные тосты, грязные шутки, кости, летящие через зал собакам. Священник что-то нашёптывал барону на ухо, и оба косились на Беллатрису. Казначей напился и заснул лицом в тарелке. Управляющий нервно тёр руки. Ближе к полуночи барон поднялся. Покачнулся, ухватился за стол. — Жена! Завтра я еду в город. Буду отсутствовать три дня. Замок оставляю на тебя. — Он ухмыльнулся. — Не сожги тут ничего. — Да, мой лорд. — И да, — он подошёл к Беллатрисе, наклонился к самому уху, но прошептал достаточно громко, чтобы Гермиона услышала: — Если узнаю, что ты строишь козни за моей спиной, — твоя грамотная отправится на псарню. Поняла? — Я не строю козни, мой лорд. — Конечно, нет. — Он выпрямился и, пошатываясь, вышел из зала. Обратный путь до башни прошёл в молчании. Только когда дверь спальни закрылась за ними, Беллатриса выдохнула. Долго. С присвистом. Будто держала дыхание весь вечер. — Завтра он уезжает, — сказала она. — У нас есть три дня. — На что? — спросила Джинни. Она сидела на полу, обхватив колени руками, и выглядела так, будто готова была заплакать, но не позволяла себе. — На то, чтобы найти доказательства. — Беллатриса повернулась к Гермионе. — Ты сказала, что почти закончила. Что ты нашла? — Казначей украл сумму, равную доходу трёх деревень за два года. У меня есть записи. Все несоответствия. Но… — Но? — Нужны показания. Кто-то, кто подтвердит, что именно он брал деньги. Иначе барон скажет, что я ошиблась. Или что это ошибка в записях. Беллатриса прошлась по комнате. Туда-сюда. Три шага до окна, три обратно. — Управляющий. Он знает всё. Он трус, но если надавить… — Он предан барону, — возразила Джинни. — Или боится его. Это одно и то же. — Верно. — Беллатриса остановилась. — Тогда нам нужен другой подход. Не обвинять казначея. А найти то, что барон ценит больше денег. — Что? — спросила Гермиона. — Я пока не знаю. Но у нас три дня. Она подошла к столу, взяла перо, обмакнула в чернила. — Гермиона, ты умеешь подделывать почерк? — Нет. Но я могу научиться. — Отлично. Завтра утром ты напишешь письмо. От казначея — епископу. С просьбой о тайной встрече. — Зачем? — Если барон узнает, что казначей общается с Церковью за его спиной… — Беллатриса усмехнулась. — Он убьёт его сам. Без суда. Джинни подняла голову. Глаза у неё стали круглыми. — Вы хотите подставить казначея? — Я хочу справедливости. — Беллатриса отложила перо. — Этот человек грабил деревни. В том числе твою, рыжая. Он заслужил всё, что получит. — Это опасно, — сказала Гермиона тихо. — Да. Поэтому, если ты боишься — скажи сейчас. Я не держу тебя. Гермиона посмотрела на Беллатрису. На её прямую спину, на пальцы в чернилах, на глаза, горящие холодным огнём. И поняла: она не боится. По крайней мере, не этого. — Я с вами, — сказала она. — Я тоже, — добавила Джинни. Беллатриса кивнула. И почти улыбнулась. — Тогда идите спать. Завтра на рассвете начнём. Ночью Гермиона не могла уснуть. Она лежала на тюфяке, смотрела в темноту и думала. О бароне. О его обещании «прийти за ней». О том, как Беллатриса спрятала нож в складках платья. Она не знала, что пугает её больше: опасность или то, что ради этой женщины она готова на подлог, обман и, возможно, предательство. Всё, чему учил отец, всё, что говорила мать о честности и добродетели, — всё это теперь казалось чужим, далёким. Здесь, в этом замке, добродетель была роскошью. А честность — смертным приговором. Она закрыла глаза. И увидела Беллатрису — у окна, на рассвете. «Спроси меня на рассвете». Когда-нибудь она спросит. Но не сегодня.