everything between

за безупречным глянцем беспробудный холод смыкает тиски. юма сверкает ровной водной гладью, сорокой собирая каждый отблеск, чтобы никто не намеревался даже заглянуть в толщу вод. николас плохо говорит по японски, оттого молчаливо склоняет голову и лишь изредка улыбается. сжато, почти выученно. юма бросается словами, на спор выпивает целую бутылку под названием, которое николас даже не смог прочесть. долго наблюдает за тем, как юма тает, как мерно угасает блеск в глазах, а люди за столом стремительно расходятся. николас выучил слово «друзья» за пару часов до встречи, пока юма дотошно чертил себе новое лицо, и ни разу не успел свое знание использовать. юма стремится к земле, обдирает ладонь об асфальт, и николасу ничего не остается, кроме как усадить его на бордюр и приземлиться чуть поодаль – совсем не от того, что ему не хочется, чтобы кто-то подумал, что они вместе. даже наоборот, было бы страшно допустить хотя бы мысль, что они порознь. просто николас, в отличие от юмы, очень уважает личное пространство. юма приближается неизбежно, тянущей болью отзывается в плече. — почему ты называешь их друзьями? юма неосознанно скалится. николас вечно задает сложные вопросы. — потому что другого не знаю. николас троится в глазах, но юма точно считывает его грустный взгляд. — едь один, если хочешь. я просто показал, как у нас... — глотает подступившую к горлу желчь и опирается обеими руками позади себя. николас отрицательно мотает головой, панически – трижды. — обстоят дела. они же не обижали тебя, разве нет? николас снова мотает головой. — тогда почему грустишь? ответа, конечно, не следует. юма беспечно опускает голову на чужое плечо, прижимается бедром к бедру, коленом к колену. николас впервые не вздрагивает, юма, даже сквозь пелену алкоголя, это замечает. — в большом городе всем на всех все равно, — беспристрастно бросает юма. — поэтому важно иметь кого-то под боком. николас вздыхает. юма просит вызвать такси. — я не знаю как, — растерянно отзывается николас. — об этом я и говорю, — смеется неестественно, ватными руками протягивает телефон. — нажми вот сюда. юма не злой. скалиться ему вовсе не к лицу. юма не умеет заботиться, но позволяет николасу вещи, которые не позволяет другим – ошибаться, не понимать и не уметь. называет «иностранчик» и никогда не бросает на произвол судьбы, даже если очень хочется сделать из беспомощного и незнающего – шута. николас ценит до скрипа связок в момент, когда юма снова лезет обниматься. — опять консоме? я же с соевым соусом просил, — юма вертит упаковку чипсов в руках, приподнимает бровь. — маки любит, — отвечает николас, словно намеренно заглушая слова шуршанием пакета. — кто? николас выдерживает паузу, наклоняется за выпавшей пачкой. — друг, — и бросает пачку юме на стол. тот немедленно принимает сидячее положение на диване, стряхивает пепел. — а я кто? любой другой человек спросил бы что угодно, кроме этого. николас не то чтобы горит желанием делиться всем на свете, но этим вопросом юма дважды ударяет его под дых. николас неуверенно пожимает плечами. юма хмыкает. все вокруг сомневаются. неудивительно, что николас тоже. юма сверлит взглядом чужую спину, даже не стараясь подобрать слова. разбираться в подобных вещах сродни занудной истории о терапии и принятии себя. юма точно решил – это не про него. тешит себя мнимым контролем, самодовольно улыбается и убегает от ответов. николас любит расставлять все по полочкам, а с юмой – как в постоянном тумане. он обижается на глупости, спьяну лезет целоваться, говорит двузначные вещи и сам же их опровергает. николаса это вводит в состояние, сравнимое не столько с шоком, сколько с анабиозом и совершенным непониманием, как со всем этим быть. думается, может, это с ним что-то не так, а здесь все так живут? может, нужно просто привыкнуть, пустить на самотек, наконец откреститься давать каждой вещи свое имя? николас ищет хоть что-то, что связало бы его с этим многозначным и бесформенным. маки тому не совсем яркий пример, ыйджу – куда более точный, почти родной. николас впервые видит человека с таким же страхом в глазах, какой он сам спустя время научился прятать. ыйджу старается сказать больше, чем позволяет вокабуляр, оттого почти задыхается в и без того душном помещении. николас успокаивающе касается его плеча. — не торопись. можешь рассказать когда угодно. мне тоже много чего хочется, — николас добродушно улыбается, просит дать телефон. ыйджу с немой надеждой роется по карманам. николас медленно ищет каждую цифру непривычного номера в разбитом экране четвертого айфона, вписывает имя на английском и ненадолго задерживается взглядом на больших выразительных глазах, прежде чем протянуть телефон владельцу. ыйджу благодарит его с тысячу раз, извиняется в трехкратных размерах, а николасу неудобно уходить. ыйджу догоняет его в наспех надетой куртке. — прости еще тысячу раз. ты не знаешь, где станция метро? пересветы фонарей в глубине заплаканных глаз заставляют пьяную голову думать, что тот разрыдается еще раз, стоит николасу сказать хоть что-то. — от бара налево и вперед, не... голос позади заставляет обернуться, оборвав на полуфразе. — спасибо большое! прости еще раз! юма едва застает кланяющегося незнакомца перед тем, как тот шустро, будто и не пил вовсе, устремляется по тротуару, огибая компании у заведения. — симпотный. чего домой не позвал? николас недоуменно смотрит юме в глаза. юма облокачивается на чужое плечо. — а что? не понравился, что ли? — да мы не... — николас не успевает договорить. — вот балда, блин, — смеется юма. — как там? «невежливо»? слишком ты правильный, расслабься уже. николас осознает, что ничего не может юме объяснить. даже если очень-очень старается. может, дело совсем и не в том, как николас объясняет. юма просто не хочет понимать. и николас больше не пытается.