everything between

николасу думается, что за каждым ненарочным вздохом юма различает нечто большее, за каждым невесомым касанием улавливает тень потаенного. если бы только его взгляд цеплялся за что-то помимо физического, он уже, вероятно, был бы сверхчеловеком, но у юмы в наличии только заваленная личка, каждый второй разговор – что-то о том, как его чуть не увезли в лес, как он подрался в клубе, с кем он познакомился позавчера. николас за это время привык – и те, в конце концов, стали тише. они реже болтают за ужином, видятся с утра всего пару минут, когда николас просит закрыть за ним дверь. юма этим, конечно, не доволен, совсем наоборот. у него искрит в голове, мается бесцельно тревожная мысль. — он специально дома не появляется? — рассуждает вслух, падая на диван. — неинтересно ему со мной? да с чего бы! — юма вальяжно покачивает ногой, подкладывает руку под голову и устремляет сигаретный дым под потолок рваным облаком. юма замирает – крутит калейдоскоп воспоминаний, застревает в собственном сознании. повсеместное возгорание, невозможность коснуться пламенем того, кто оброс коконом. сколько бы не ломился, знает – ему не откроют. юма – самопровозглашенный король, похититель трона, тот, кого никто никогда не короновал, но кому боятся смотреть в глаза лишний раз. николас нарушает всевозможные законы, выведенные его собственной рукой, и юме не верится, что нельзя ничего сделать с этим беззаконием. ему хочется докопаться до всего, о чем тот никогда не упоминал, понять, что им движет, что николас так яро прячет за металлическими створками. лазейка есть всегда, а ее обнаружение – дело времени. бумага шипит, еще мгновение держится на весу, прежде чем пепел безвозвратно падает прямо ему на грудь. — блядский исян! — раздасованно выругивается юма. — из-за тебя все, сынок, блять, — он вскакивает, отряхиваясь, сбивает мелкие искры ладонью. юма тушит сигарету о дно расписной пепельницы, откуда на него смотрят удивительно реалистичные кошачьи глаза. с нажимом треплет себя по голове и щурит один глаз, стараясь прийти хоть к какому-нибудь выводу. он совсем не согласен с решением николаса. тот, кто ступил на его территорию, обязан играть по его правилам, даже если они существуют только в его собственной голове. отсюда рождается, что причина совсем не в том, каков он – скорее в том, каков николас. и если есть в мире то, чему он однажды поддался, даже из вежливости или искреннего нежелания обидеть, значит, юма найдет еще способ. любую лазейку, которую только сможет отыскать. николас не непробиваемый. движимый то ли желанием отомстить за нежелание слушать его похождения на протяжении нескольких часов с восторженными охами, то ли своей обычно издевательской натурой, юма даже приходит к нему на работу – и, беспечно закинув рюкзак на ближайшее сидячее место, с наигранной обидой сообщает: — ты меня игнорируешь! николасу не хватает воздуха, чтобы выжать все то, что застряло в горле, что колет язык и пронзает слизистую. из раза в раз он собирает по частям собственное сознание как детали конструктора, осторожно подходит к выбору выражений, только башня выходит далеко не самой надежной. какие бы кирпичики николас не вынимал, все неизбежно приведет к поражению. во имя справедливости он обязательно вмажет ему разок, как-нибудь потом. хотя бы потому что обижать юму ему совсем-совсем не хочется, хотя бы потому что сейчас, в общем-то, не время и не место. — неправда, — коротко отзывается николас, не поворачивая головы. — это ты меня игнорируешь. — я? — юма округляет глаза, любопытной птицей клонит голову вбок. сложенные на стойке руки скользят ближе, он старается заглянуть в чужое лицо, поймать хотя бы тень, хотя бы мимолетный пересвет, хоть что-то, за что можно зацепиться. — мальчику не хватает внимания? — с издевкой интересуется юма, дует губы и заходится смехом, когда тот морщится. — помолчи, — раздраженно бурчит николас. — ладно-ладно, — юма укладывает голову на руки. — тогда мне латте с лавандовым... — издеваешься? — он наконец поднимает голову и юма точно различает, что поддел в правильном месте. — я уже кофемашину помыл, — николас неверяще смотрит в чужие глаза. — ну ися-ян! — капризно протягивает юма. — вы ведь еще открыты! николас пихает его в лоб указательным пальцем. — я николас, — нарастающее раздражение заставляет широко открыть глаза, похлопать по бейджику с четко различимым именем. — сходи в круглосутку напротив, купи себе редбулл, — в попытках успокоиться, выдыхает николас и возвращается к уборке. юма недовольно ударяет по стойке и выпрямляет руки. — как скажешь. напишу плохой отзыв, — пожимает плечами, —пусть все знают, что бариста николас не хочет обслуживать клиентов... — он ухмыляется, с вызовом ведет плечом и разворачивается на пятках. шаги позади рождают в его и без того инфантильной душе игривость, и юма уже скользит к выходу. он выскакивает из заведения, и, прижав дверь корпусом, переворачивает вывеску на «закрыто». показательно высунув язык, пакостник еще с секунду наблюдает за распаленным работником, а затем устремляется вдоль по тротуару. когда николас открывает дверь, юма уже спешит по тротуару, то и дело оборачиваясь в ожидании погони – недостаточно быстро, чтобы быть схваченным, но не переходя на бег, чтобы николас смог его догнать. скорее, ему было бы приятно, если бы николас захотел это сделать. — идиот! — кричит николас вслед. — ты рюкзак забыл! — юма, развернувшись помреди улицы, лишь безучастно пожимает плечами. «принеси домой, по-братски!» отвечают издали, машут рукой. улыбка светит даже с такого расстояния, всего пару жалких секунд после самой глупой пакости. вернувшись к своему направлению, юма убирает руки в карманы и заворачивает за угол. николас делает фейспалм и скользит ладонью вниз. каждый раз у николаса возникают мысли о покушении на убийство – совершенно серьезно. обдумывает орудие, где бы он скрывался после и скрывался ли бы вообще. ему даже пару раз снилось, как он убивает юму. и как юма убивает его, конечно. он удивляется собственной выдержке и безнадежно, почти нервно смеется, опустив голову. поправляет кепку и с немой мольбой поднимает глаза в цветастое, но совершенно равнодушное небо. может, в чем-то ему все-таки повезло?