everything between

за узлами эстакад – простор полей, свободы необъятной шарм. николас внимает бессловесно, ловит пересветы ламп в глазах и густым всепрощением просится домой. юма переиначивает каждое воспоминание, обижается – не чтобы прощать, юма просит больше, чем может дать. игрушечная рыбалка с удочкой на магните оборачивается двухметровой сетью, пережимающей горло. николас и не думает всплыть, едва шевелится, потому что ему думается, что даже сеть – не навсегда. юма однажды наиграется, оставит его с покореженной душой биться о дно, обернется одинокой птицей на рассвете. юма ни о чем никогда не волнуется, а николасу снятся полнометражные ужасы из ночи в ночь. он не просит утешения, не скулит побитой дворнягой, но юме почему-то хочется к нему. николас боится к этому привыкнуть, но сверлит взглядом дверь до гипнотизма. и юма приходит к протянутым рукам, укладывается так близко, словно хочет просочиться вовнутрь, спрятаться в межреберье. николас никогда не расскажет, чего боится, а юма и не спросит – такие представления его воображение не спляшет даже под тяжелыми препаратами в самый страшный день его жизни. ужас пристанет к рукавам, и николас сожмет их в кулаки, лишь бы юму не запятнать, лишь бы за каждый его взгляд не нужно было платить двойную цену, лишь бы юме спалось лучше всех людей на свете. — я посуду не помыл. — я знаю, — глухо отзывается николас куда-то в ткань чужой футболки. — и мусор не вынес. — знаю. — а еще я пьяный. николас вздыхает. у юмы приподнимаются уголки губ, ладонь мерно касается темных волос. у него инстинкты – совсем не птичьи, и даже если вдруг – то не более, чем кукушки. отказаться и забыть, оставить кому-нибудь другому, сбросить все оковы, лишь бы успеть ухватить свободу за хвост. та скользит под пальцами, извивается, и юма перенимает ее повадки. сбрасывает хвост, как ящерица, кожу – как змея, лишь бы не оставить никого в зоне досягаемости, лишь бы не быть схваченным. николас не наступает ему на хвост, но юма кусается. едва сжимает челюсти, с детской, почти игривой ноткой, но николас знает, что зубы могут раздробить его кости в любой момент. юма – капкан с приманкой, николас – голодный зверь. — жарко, — отмахивается, жмурит один глаз, но юма даже не думает сдвигаться с места. он и так – невесомый, почти призрачный, а николас ощущает свой вес в куда более значимых масштабах. чувствует, как окончательно и бесповоротно тонет. — а мне холодно. юма знает, что николас потерпит, проглотит слова и вожмется в него как в последнее, что ему подарила жизнь. даже если горячо, даже если руки истлевают до костей. — мы переродимся? николас не думает над ответом. — совершенно точно нет. юме думается, что он и вправду живет последнюю жизнь. и если так – он собирается взять от нее все, а николасу от мира ничего не нужно. он реальности полюбил каждый зазор, внял без удрученных завываний и вопросов. юма ее – впополам, не жалеет ни об одном заломе. николас в них живет. за тысячью дубовых дверей он обязательно отыщет искру, только вызволить не сможет. она, как и юма, кусает языками пламени, готовится не оставить ни одного живого места на том, кто смеет коснуться. николас выучился ждать. юма ждать не может. юма думает о телах. николас думает о деталях. юма запоминает по-своему: как николас прячет взгляд, суетится, не дается в руки, даже если очень хочется, но все равно сдается. николас не непробиваемый, к нему нужно особыми путями. юме не приходится их искать. он скользит кончиками пальцев по спине, никогда не играет в полную силу – только если слишком пьян. или если николас сегодня особенно красивый. его, в общем-то, и так всегда хочется запихать в пасть как самую вкусную еду, не жуя, но нужно растягивать процесс, иначе от него совсем ничего не останется. юма не завидует, его тешит простое знание – только ему так можно. он пренебрегает мелочами, прощупывает почву, стреляет наугад – и всегда попадает. николас так хорош во всем, что юме не хочется делиться. когда меркнет свет, они становятся мягче, проявляя естество с неизбежной тоской. николас рвано выдыхает, юма улыбается. попал. юма – в прямом, николас – в переносном. еще один поцелуй, и его замкнет. юма кусает нижнюю губу в кровь, с металлическим привкусом въедается в десна. глушит яд теплом касаний, бьет нежным электричеством, застревает в сухожилиях и режет изнутри. николас отвечает не протестом, удушающего смирения нить скользит между осознанием и бредом. николас не просит большего. юме хочется заставить. лишь бы желаний громоздкие плеяды снова возвели на небо. лишь бы юма знал, что зашел достаточно далеко, чтобы стало стыдно отступать.