Ночь кровавой луны

Минхо грациозно спрыгнул с подоконника, приземлившись на деревянный пол совершенно бесшумно, словно кошачья магия всё ещё частично контролировала его суставы и мышцы. Он подошёл к столу, опёрся на него руками и нагловато, с вызовом заглянул Уёну прямо в лицо. — Мы устроим им такое шоу, какого это тухлое телевидение ещё не видело, — хищно улыбнулся Минхо. — Такое шоу, что их рейтинги пробьют стратосферу, а твой продюсер от радости скупит все акции кошачьего корма в этой стране. Мы просто сыграем свои роли. — В смысле — сыграем? — Уён нахмурился, не понимая сути. — Ближе к ночи магия Джупа полностью восстановится, — спокойно пояснил Чан, подходя ближе к парням. — Общий уровень абсурда в деревне спадёт, ты окончательно успокоишься, Феликс перестанет бегать на своих двоих, и мы снова вернёмся в свои звериные и чешуйчатые формы. Завтра, когда приедут твои камеры и софиты, мы устроим для них «Великую Битву Экстрасенса с Силами Тьмы». Ты будешь картинно размахивать своими картами Таро, выкрикивать страшные заклинания на латыни, а мы будем делать вид, что твоя невероятная магия восьмого уровня причиняет нам невыносимые страдания и побеждает нас. — Точно! Это гениально! — Феликс аж подпрыгнул на месте от восторга, едва снова не потеряв рубашку Чана. — Я могу очень красиво, драматично и театрально уходить под воду! Ну, то есть, падать спиной вперёд на мелководье, поднимать кучу брызг и делать вид, что меня корчит от твоего экзорцизма! Я буду громко кричать на камеру: «О нет, великий экстрасенс Чон Уён, твоя вселенская сила слишком велика и чиста для этого грязного пруда! Мои чары разрушены, я ухожу на дно!». Ну как тебе? А? Уён посмотрел на сияющее лицо Феликса. Тот выглядел настолько искренним, чистым и преданным в своём глупом желании помочь совершенно незнакомому парню, что внутри у экстрасенса снова что-то болезненно, но приятно дрогнуло. Тот самый свет, который он так тщательно прятал за маской цинизма, высокомерия и тёмно-синего бархата с семи лет, упрямо и мощно пробивался наружу. — Ладно, — медленно, взвешивая каждое слово, произнёс Уён. Он запустил руку в карман брюк, и его пальцы наткнулись на холодный металл амулета. Он вытащил его, разглядывая тусклую поверхность, внутри которой покоилась та самая швейная игла из его сиротского детства. — Мы сделаем это. Но без фальши. Камеры и зрители тонко чувствуют обман, им нужна настоящая драма, надрыв, пот и слёзы. Если я просто лениво помашу руками в воздухе, нам никто не поверит. Нужна чёткая, пошаговая история. — Какая история, начальник? Расписывай сценарий, — прищурился Минхо, в котором явно проснулся дух великого режиссёра-постановщика. Уён закрыл глаза. В его голове, взращенной на лучших, самых драматичных сценариях столичных телешоу, начал стремительно выстраиваться идеальный план действий. — Мы разобьём наше финальное шоу на три чётких акта, — уверенно произнёс Уён, открывая глаза. — Акт первый: битва интеллектов и ментальных полей с рэп-котом Минхо на крыше сельсовета. Завтра, Минхо, когда включатся камеры, ты выдашь свой самый лучший, самый агрессивный и зубодробительный флоу. Ты должен атаковать меня своими панчами, словно это боевые заклинания, а я буду отбиваться картами Таро, как энергетическим щитом. Зрители у экранов должны поверить, что твои кошачьи рифмы — это древнее, разрушительное проклятие, выжигающее моё ментальное поле. — Идёт, сделаем в лучшем виде, — Минхо довольно зажмурился и издал звук, очень похожий на утробное кошачье мурлыканье. — Я как раз успею дописать куплет про то, что твоя синяя мантия была куплена на распродаже штор в Иваново, а твои карты сделаны из прессованного картона для детского творчества. Это будет ментальный удар огромной силы. — Отлично. Акт второй: Чан. Ты встретишь меня на опушке леса, возле кустов малины. Мы устроим с тобой бесконтактный поединок воли. Ты будешь грозно рычать, скалиться и выть на солнце — или что вы там, волки, обычно делаете, — а я буду использовать силу своего семейного амулета. Мы покажем всей стране, что истинная сила человеческого духа способна укротить и подчинить себе даже самого яростного, опасного и дикого лесного зверя. Волк Чан понимающе кивнул головой, его мужественное лицо выражало полное, безоговорочное одобрение плана. — Договорились, Уён. Я как раз сегодня вечером порепетирую на заднем дворе самый тоскливый, надрывный и пугающий вой из репертуара обманутых дольщиков. Продюсеры твои точно поседеют от страха. — И наконец, третий акт, финальный… — Уён медленно повернулся к Феликсу. Русал замер на месте, буквально ловя каждым вздохом каждое слово своего спасителя. — На озере Чхунлипхо мы устроим грандиозную развязку всего сезона. Я соберу всю свою «магическую энергию» в кулак и нанесу финальный удар по водной глади. Вода забурлит — Чан, организуешь там пару мужиков с вёслами за кустами, чтобы они воду баламутили для эффекта? — Сделаем, без проблем, — кивнул Чан. — Отлично. Вода пенится, бурлит, и ты, Феликс… ты просто трагически исчезаешь в пучине. Ну, то есть, аккуратно уплываешь на своё законное мелководье, прячешься за ржавый остов трактора и старые покрышки, чтобы камеры тебя больше не засекли. Для всей многомиллионной аудитории телешоу ты будешь полностью освобождён от векового проклятия и уплывёшь в великий, чистый океан навстречу свободе. Феликс шмыгнул носом, его пухлые губы задрожали, а на огромных глазах снова начали наворачиваться крупные, чистые слёзы искреннего умиления. — Это так красиво, Уён… Боже, это самый прекрасный сценарий в моей жизни. Я прямо сейчас готов расплакаться от избытка чувств. Слушай, а можно я в финале, перед тем как уйти под воду, брошу тебе под ноги красивую речную ракушку на память? Ну, чтобы ты меня никогда не забывал, когда уедешь обратно в свою большую столицу? Уён почувствовал, как к его собственному горлу внезапно подступил тяжёлый, горячий ком. Он резко отвернулся в сторону, делая безумно увлечённый вид, будто детально разглядывает пучки сушёных грибов и чеснока, свисающие с потолочных балок избушки. — Ладно, чёрт с тобой, оставляй свою ракушку, чудо ты чешуйчатое. Только вымой её хорошенько перед эфиром, чтобы она была чистой, без этой вашей фирменной болотной слизи и тухлых водорослей. Вечер перед великой битвой День незаметно и плавно клонился к своему логическому завершению. Тяжёлое солнце над Чхунлипхо медленно опускалось за горизонт, окрашивая бескрайнее небо в тёплые, золотисто-розовые и багровые тона, совершенно не похожие на тот утренний угрюмый «кринж-апокалипсис», который встретил Уёна на въезде в деревню. Парни провели весь остаток дня вместе, бурно обсуждая мельчайшие детали завтрашних съёмок, распределяя тайминги и репетируя ракурсы перед воображаемыми камерами. Оказалось, что эта странная, проклятая Пак Джупом троица была удивительно приятной, весёлой и душевной компанией. Чан с мягкой улыбкой рассказывал уморительные истории о том, как они три года пытались адаптироваться к суровой деревенской жизни после столичных залов (особенно смешно было слушать, как Минхо в теле кота в первую неделю пытался по привычке стильно станцевать брейк-данс перед местными коровами, но запутался в собственной шерсти и свалился в стог сена, а потом пытался украсть жирную сметану у бабы Нюры и получил мокрым полотенцем по наглой пушистой заднице). Феликс под дружный хохот ребят увлечённо учился заново ходить на человеческих ногах, постоянно спотыкался о домотканый коврик, терял равновесие, с весёлым визгом падал прямо на широкую грудь Чана, шумно извинялся и упрямо пробовал снова и снова. Уён впервые за много-много лет поймал себя на удивительной, пугающей мысли: ему больше не нужно притворяться. Ему не нужно строить из себя великого экстрасенса восьмого уровня, карающую длань Высшего Совета или пафосного циника. Эти странные парни прекрасно знали, что его «магический хрустальный шар» — это всего лишь скрученный дедом плафон от старой люстры. Они знали, что он — обычный, напуганный парень из сиротского детдома с огромной кучей комплексов, детских обид и страхов перед темнотой. И им было на это абсолютно всё равно. Они искренне приняли его со всей его фальшивой мантией, дурацкими картами Таро и пиявками на ушах. Ближе к полуночи атмосфера внутри избушки начала стремительно меняться. Воздух вокруг парней стал густым, тяжёлым и заискрился едва заметными в темноте серебряными и фиолетовыми искрами. Магия проклятия возвращалась в свои права. — Ну всё, пацаны, пора, — тихо и немного грустно сказал Чан, поднимаясь со своего места. Его высокие человеческие очертания снова начали слегка двоиться и размываться в воздухе, по телу пробежала крупная, заметная дрожь. — Магия Джупа полностью восстановилась. Общий уровень кринжа в деревне упал, мы успокоились, природа берёт своё. Приготовиться к трансформации. Минхо сладко, во весь рот зевнул, потянулся всем телом, выгнув спину дугой, и Уён даже моргнуть не успел, как на дощатом полу вместо дерзкого парня в золотой цепи снова сидел холёный, жирный чёрный кот. Он посмотрел на Уёна своими большими янтарными глазами, издал короткое, наглое «Мяу» (которое в голове Уёна прозвучало как чёткое: «До завтра, смертный, учи матчасть и панчи») и грациозно, в один прыжок взлетел на тёплую печку. Феликс с искренней грустью и тоской посмотрел на свои красивые человеческие ноги, которые уже на глазах покрывались первыми рядами мелкой серебристой чешуи. — Ну вот… опять этот глупый хвост, — тихо шмыгнул он носом, забираясь обратно в лохань. — Уён, ты ведь точно придёшь завтра на озеро? Ты ведь не обманешь меня? Не бросишь меня там одного барахтаться с раками перед камерами? — Не брошу, Феликс, даже не думай сомневаться, — твёрдо и уверенно сказал Уён, поднося к лохани ведро со свежей водой, помогая русалу устроиться поудобнее до того, как трансформация завершится полностью. — Я же великий экстрасенс восьмого уровня, в конце концов. Моё слово — твёрдый закон. С тихим, мягким всплеском серебряный рыбий хвост снова занял своё привычное место в воде. Феликс счастливо улыбнулся, выставил из воды свои маленькие перепончатые ладошки и весело помахал Уёну на прощание. Чан обернулся огромным серо-бурым волком самым последним. Его массивная, мощная туша мягко и бесшумно опустилась на старый потрёпанный плед прямо у входной двери, перекрывая любой сквозняк. Волк посмотрел на Уёна своим тяжёлым, умным, но теперь удивительно тёплым и дружеским взглядом, и тихонько, одобрительно зарычал, словно говоря: «Ложись спать, спаситель. Завтра нас всех ждёт по-настоящему великий и тяжёлый день». Уён послушно устроился на узкой деревянной лавке у стены, бережно подложив под голову свою подсохшую, но всё ещё отчётливо пахнущую речной тиной тёмно-синюю бархатную мантию. Он крепко сжимал в ладони свой старый металлический амулет. Вокруг него простиралась абсолютная, глубокая деревенская темнота. Но в этой темноте больше не было того удушающего, страшного запаха нафталина, старого трикотажа и леденящей безысходности, который преследовал его всю жизнь из того злосчастного детдомовского шкафа. Здесь, в избушке Чана, пахло свежей мятой, земляничным чаем, надёжностью и теплом. Чон Уён закрыл глаза и впервые за шестнадцать лет искренне, счастливо улыбнулся во сне. Он наконец-то был не один в этом безумном мире. Он нашёл свою стаю. И завтра утром он покажет этому тухлому шоу-бизнесу, продюсерам и самому магистру Пак Джупу, на что способна карающая длань Высшего Совета, когда у неё за спиной стоят её собственные, пусть и чертовски кринжовые, но самые верные друзья.