Ночь кровавой луны

Знакомьтесь, Чон Уён — двадцатитрехлетний экстрасенс восьмого уровня. Высокий, статный. Его отправляют в деревню, чтобы он помог местным жителям избавиться от нечисти: русалки, которые на ветвях сидят, волки сказки говорят, а кот-ученый всё рэп учит да спать не даёт бедным людям.В глухомань под названием Чхунлипхо Уён отправился исключительно благодаря шоу «Битва экстрасенсов» — продюсеры посчитали, что его пафосная гибель в прямом эфире поднимет рейтинги до небес.       Сам же Чон вооружился темно-синей мантией, которая сидела на нём чертовски роскошно. Дополнили образ колода карт Таро и, самое главное, семейная реликвия — хрустальный шар. Правда, Уён до сих пор подозревал, что дед в своё время просто скрутил этот шар с дорогой советской люстры. Но Уён сейчас решил отмазаться от этой мысли, посчитав это глупостью. Парень считал, что он избранный, ведь в детстве в дет доме. Да, детство у Чон Уёна было не сахар, но несмотря на все жизненные трудности — он не утратил тот свет, который был у него всегда. Он взял с тумбочки амулет, в котором была иголка. Для Уена этот амулет много значил. Вспомнив, о новом годе у парня скатилась слеза: когда ему было семь лет, остальные воспитанники детдома решили подшутить над ним, заперев в старом шкафчике. Маленький Уён жалобно хныкал, умоляю ребят выпустить его: – Пожалуйста, откройте! – пролепетал он, на что он в ответ получил гаденький, злорадствующий смех. Черноволосый не понимал, за что они так с ним. Вокруг простиралась абсолютная, удушающая темнота. Пахло нафталином, старым трикотажем и безысходностью. Пока в актовом зале зажигали корявую ёлку и делили дешёвые мандарины, Уён задыхался в тесноте. В какой-то момент страх отступил, уступив место глухой, леденящей ярости. Судорожно шаря ладонями по гнилому деревянному дну шкафчика, Уён наткнулся на маленькую швейную иглу.Она больно уколола палец. Капля крови упала во тьму, и в этот миг Уёну показалось, что мир вокруг замер. Он не стал плакать. Он сжал иглу в кулаке так крепко, что металл почти вошёл под кожу, и изо всех сил ковырнул старый замок. Раздался оглушительный треск — ржавая защёлка вылетела с мясом, и дверцы шкафа распахнулись. Маленький Уён вышел наружу, бережно сжимая свою находку. Обидчики уже забыли про него, уплетая конфеты. Но Уён не забыл. Он дождался глубокой ночи. Когда весь детский дом погрузился в тяжёлый сон, а воспитатели глушили дешёвое шампанское в каморке, семилетний Уён бесшумной тенью скользнул в спальню мальчиков. В его руках была та самая иголка и моток суровых ниток, украденных из швейного класса. Действуя с пугающим, хладнокровным спокойствием, он аккуратно, стежок за стежком, намертво пришил одеяла и пижамы своих обидчиков к матрасам. Утром в спальне стоял такой крик и вой, какого детдом ещё не слышал. Ребята пытались встать, но были намертво привязаны к кроватям, точно гулливеры, а Уён сидел напротив на табуретке, меланхолично чистил мандарин и пафосно смотрел на них сверху вниз. Именно тогда он понял: если мир не хочет тебя замечать, нужно заставить его содрогнуться. Иглу он спрятал в амулет, поклявшись больше никогда не казаться слабым.Спустя шестнадцать лет Чон Уён, облачённый в пафос, высокомерие и тёмно-синий бархат, стоял посреди разбитой просёлочной дороги на въезде в Чхунлипхо. Позади него хрипел, кашлял гарью и исходил чёрным дымом старый ПАЗик. Водитель автобуса, мрачный мужчина с прокуренным голосом, высунулся из окна: — Слышь, колдун, приехали. Дальше пешком. Я в эту дыру не сунусь. У меня ещё кредит за эту развалину не выплачен, на хрен надо, чтобы её черти на металлолом разобрали. — Смертный, — Уён обернулся, картинно взмахнув полой мантии. Подол тут же шлёпнулся в лужу жидкой грязи, издав сочный звук «чпок». Уён мысленно смачно выругался, но лицо удержал. — Ты смеешь говорить о материальном, когда перед тобой стоит карающая длань Высшего Совета? Оставь свои страхи. Тьма трепещет в ожидании меня. — Тьма-то, может, и трепещет, а косарь за проезд гони, — буркнул водитель.Уён царственным жестом выудил из кармана мятую купюру, бросил её в окно и зашагал к деревне. Атмосфера Чхунлипхо давила на психику с первых секунд. Это был кринж-апокалипсис местного масштаба. Первое, что увидел Уён — покосившийся дорожный указатель, на котором кто-то свекольным соком написал: «Добро пожаловать. Или сразу вешайтесь». Чуть дальше, прямо на ветвях старой раскидистой ивы, сидели русалки. Уён ожидал увидеть прекрасных, бледных дев с чарующими голосами. В реальности на толстом суку сидели три бабы в поношенных трикотажных халатах поверх чешуйчатых хвостов. У одной из них в зубах дымилась сигарета, а вторая увлечённо лузгала семечки, сплёвывая шелуху прямо на макушку проходящему мимо Уёну. — О, гляди, девки, новый смертник пожаловал! — пробасила курящая русалка. — Слышь, пацан, мантию где брал? В секонде на развес? — Изыдьте, порождения бездны! — Уён резко выставил вперёд руку, сжимая хрустальный шар. Тот тускло блеснул. — Я пришёл очистить эти земли! — Ты себе штанину сначала очисти, чудо в перьях, ты в коровью лепёшку наступил, — лениво отозвалась третья русалка и смачно высморкалась в реку. Пафос Уёна дал трещину, но не раскололся. Он гордо зашагал дальше. Карты Таро в его кармане словно зашевелились, предчувствуя опасность. Из кустов малины медленно вышел огромный серо-бурый волк. На его шее висел обрывок цепи, взгляд был тяжёлым, умудрённым опытом. Уён приготовился к смертельной схватке, но волк вдруг сел на задние лапы, почесал за ухом и заговорил густым, усталым голосом лидера, который повидал в этой жизни слишком много дерьма. Это был Бан Чан — В общем, слушай сюда, милок, — вздохнул Чан, недовольно косясь на съёмочную петличку на мантии Уёна. — В некотором царстве, в некотором государстве жил-был мужик. Звали Толян. Пошёл Толян как-то за гаражи самогон пить, а там его черти приняли. И не те черти, что с рогами, а те, что с мигалками. Короче, дали Толяну три года строгого режима… — Что за чушь ты несёшь, дикий зверь?! — возмутился Уён, потрясая своим шаром от люстры. — Где древние проклятия? Где мифы о сотворении мира?! Я ждал хтонический ужас! — Какая жизнь, такие и сказки, начальник, — Чан тоскливо посмотрел на серое небо. — Ты мне тут демагогию не разводи. Я вообще-то местный профсоюз нечисти возглавляю. Нам три месяца субсидии на мясо не выплачивают. А прокурор Толяну и говорит: «Чистосердечное, Толик, чистосердечное тебе надо…» Ладно, иди уже, не мешай тосковать. Волк Чан меланхолично побрёл обратно в малину, а кринж продолжал нарастать с каждым шагом. Внезапно гнетущую тишину Чхунлипхо разорвал оглушительный, ломаный бас, доносящийся с крыши старого, покосившегося сельсовета. На самом коньке, вальяжно закинув лапу за лапу, сидел холёный, жирный чёрный кот с огромной золотой цепью на шее. Его янтарные глаза горели праведным гневом и безумием, а на морде читалось абсолютное презрение ко всему живому. Это был кот Минхо. Он судорожно дёргал задней лапой, пытаясь поймать бит, и орал в пустоту, активно жестикулируя передними лапами: — Йоу! Чёрный кот на блоке, мыши суетятся! Мои когти рвут винил, суки боятся! Эй, экстрасенс, ты пришёл на мой баттл? Твоя мантия — штора, твой шар — это шляпа! Если не задонатишь мне на премиум-корм с тунцом, завтра твои тапочки станут общественным туалетом! Кидай микрофон! Йоу! Под окнами сельсовета, свернувшись калачиком прямо в пыли, сидели бледные, замученные деревенские жители. У всех были огромные синяки под глазами от хронического недосыпа, а в руках они сжимали пустые миски. — Сынок… — к Уёну на четвереньках подполз местный староста, намертво уцепившись за полу его несчастной тёмно-синей мантии. — Сделай что-нибудь… Минхо третью неделю рэп учит. Готовит к дропу альбом «Девять жизней — один микрофон». Сил нет никаких. Если мы не слушаем его треки про кошачью мяту и несправедливость ветеринарии, он ночью приходит и начинает методично скидывать со стола наши паспорта и фамильный фарфор. Мы уже согласны, чтоб нас волк Чан сожрал, только пускай этот пушистый ублюдок замолчит… Минхо сверху заметил шевеление, прекратил читать рэп, сузил глаза и посмотрел на Уёна как на кучу мусора. — Эй, чудо в перьях, — крикнул кот с крыши своим обычным, пугающе спокойным голосом. — Ты чё мою фан-зону трогаешь? Я тебе сейчас лицо расцарапаю так, что твоя «Битва экстрасенсов» превратится в передачу «Увечья и травмы». Проваливай, пока я не призвал армию своих подвальных братьев. Уён почувствовал, как в нём закипает благородная ярость. Детские обиды на детдом, одиночество, цинизм продюсеров — всё смешалось в один огромный ком. Он поднял хрустальный шар над головой, направив его прямо на крышу. — Закрой свой рот, блохастый комок! — закричал Уён, и в его голосе действительно прорезалась сила восьмого уровня. — Твои рифмы глагольные, твой флоу мёртв, а панчи слабые, как твой сухой корм! Я изгоняю тебя во имя хорошего вкуса и тишины! Минхо от такой дерзости поперхнулся собственной шерстью, уставился на Уёна выпученными глазами, издал возмущённое «МЯУ!» и, потеряв равновесие, кубарем покатился по шиферу вниз, с треском застряв задней частью в ржавой водосточной трубе. Оттуда теперь торчал только злой хвост и доносилось глухое: «Я найду тебя, человечишка… Я насру тебе в карман мантии…». Деревенские жители издали тихий, благоговейный вздох облегчения. Уён победно улыбнулся. Пафос вернулся в чат. — Ну всё, милок, — сказал староста, поднимаясь с колен. — Главного гада ты почти одолел. Остался только тот, кто на озере сидит. Страшный чёрт – водяной. Всё живое в страхе держит. Наведи порядок, сынок.Уён, гордо расправив плечи, направился к местному озеру. Небо окрасилось в багровые, траурные тона. Уён шёл, сжимая в руке свой детский амулет с иголкой. Он чувствовал, что сейчас произойдёт финальная битва. Его звёздный час. Озеро Чхунлипхо выглядело жутко. Покрытое плотным слоем зелёной ряски, окружённое скрюченными мёртвыми деревьями. На берегу лежали старые автомобильные покрышки и ржавый остов трактора. Из глубины озера доносился странный, пугающий шум. Ввода бурлила, пенилась. На поверхность вылетали крупные пузыри. — Выходи, чудовище! — крикнул Уён, вливая в голос всю мощь своего пафоса. — Я — Чон Уён! Я пришёл прервать твой порочный круг тирании! Вода взорвалась брызгами. На поверхность вынырнуло существо. Уён затаил дыхание. Это был парень. Чертовски красивый парень со светлыми, мокрыми волосами, которые облепили его лицо. Его кожа отливала бледным жемчугом, а на скулах поблёскивали тонкие чешуйки. У него были огромные, испуганные глаза и… роскошный, переливающийся серебром рыбий хвост вместо ног. Это был Ли Феликс. Самый настоящий русал.Уён на секунду потерял дар речи. Красота существа поражала. Но пафос требовал действий. — Смирись, порождение вод! Твой час настал! — Уён занёс руку для смертельного заклинания. Феликс посмотрел на него. Его нижняя губа задрожала. В глазах заблестели слёзы. Пронзительная, глубокая грусть исходила от него волнами. Он выглядел таким одиноким, таким беззащитным посреди этого грязного, абсурдного озера. Прямо как маленький Уён в том злосчастном шкафу. — Чувак… — тихо, сдавленно произнёс Феликс. Его голос сорвался на хрип. — Помоги, а? — Что? — переспросил экстрасенс, растеряв весь свой величественный вид. — Помоги… — Феликс судорожно схватился руками за ржавую покрышку. — Я тону. Наступила гробовая тишина. Только кот Минхо в водосточной трубе где-то вдалеке продолжал тихо, сдавленно шипеть проклятия. — В смысле — ты тонешь? — Уён захлопал глазами. — Ты же русал. У тебя хвост. Жабры вон на шее. — Да хрен ли толку от этих жабр! — Феликс заплакал навзрыд, размазывая грязь по красивому лицу. — У меня хвост сводит! Вода холодная! Я плавать не умею! Вообще! Родился таким! Меня батя из приличного моря сюда сослал, чтоб позор семьи не видеть! Я тут три года сижу на мелководье, боюсь на середину выплыть! Там глубже, чем по пупок! Помоги, блин, я сейчас под воду уйду! Хлюп… Буль… Феликс действительно начал уходить под воду. Его серебряный хвост позорно задрался вверх, совершая хаотичные, нелепые шлепки по ряске, а голова скрылась в мутной жиже. На поверхность вылетело несколько панических пузырей. Уён стоял на берегу. Его мозг отказывался обрабатывать этот уровень кринжа. Великая битва экстрасенса восьмого уровня превратилась в спасение утопающей рыбы-недомерка. На секунду Уёну стало безумно смешно, чёрный юмор ситуации зашкаливал. Но затем он посмотрел на свой амулет. Вспомнив, как сам кричал от страха в темноте шкафа, пока другие смеялись. Этот русал сейчас испытывал тот же самый ужас одиночества. — Да чтоб вас всех черти взяли! — рявкнул Уён. Он сорвал с себя дорогую, тёмно-синюю бархатную мантию, швырнул её прямо в грязь, наступил на хрустальный шар, который с хрустом разлетелся на куски люстры, и с разбегу прыгнул в вонючее озеро Чхунлипхо. Вода была ледяной и пахла тиной. Уён в два гребка доплыл до барахтающегося хвоста, схватил Феликса поперек чешуйчатой талии и с трудом потащил к берегу. Феликс паниковал, обвил шею Уёна своими перепончатыми руками, чуть не задушив спасителя, и истошно визжал: — А-а-а! Там раки! Там раки меня за задницу укусят! Спаси-и-и! Спустя пять минут они оба лежали на грязном берегу. Пафосный экстрасенс Чон Уён, весь в зелёной ряске, с пиявкой на ухе, и русал Ли Феликс, который судорожно дышал, прижимая к себе спасённую из воды банку из-под шпрот. Уён повернул голову, посмотрел на плачущего, несчастного русала, потом на свою испорченную мантию, которая теперь выглядела как половая тряпка. Внутри него что-то окончательно сломалось. Свет, который он хранил в себе, трансформировался в полное, абсолютное принятие этого дурдома. — Слышь, хтоническое зло, — устало сказал Уён, снимая пиявку с уха. — Ты хоть готовить умеешь? А то мне тут жить теперь, кажется. Продюсеры меня после такого эфира убьют. — Я… я могу ракушки колоть, — шмыгнул носом Феликс, преданно глядя на Уёна своими огромными глазами. — И я рэп кошачий наизусть знаю… Из кустов малины медленно вышел волк Чан, держа в зубах старый потрепанный плед. Он аккуратно бросил его на плечи дрожащему Феликсу, вздохнул и посмотрел на Уёна: — Ну что, спаситель, добро пожаловать в Чхунлипхо. Пойдём в сельсовет, там хоть крыша не течёт. Минхо мы из трубы вытащили. Он, правда, обиделся, заперся в кабинете председателя и теперь шёпотом надиктовывает на диктофон дисс на тебя. Обещал уничтожить твою репутацию в следующем треке. Уён закрыл лицо руками и тихо, истерически рассмеялся. Это был самый кринжовый, самый чёрный и самый грустный финал его карьеры. Но, глядя на мокрого, не умеющего плавать русала и унылого волка-лидера, Уён впервые за много лет почувствовал, что его иголка больше не нужна для защиты. Он наконец-то нашёл свою стаю.