Не тот мир.

Холодные капли градом покатились по белой мертвой коже, словно кварцевый песок или мелкая галька с пляжа. Вода есть зверь, плотоядный хищник, она проникает во все, что плотно прикрыто и заполняет собой все пространство. Даже если это будет гнилое мясо, ставшее уже простой вонючей жижой, свисающей с локтей и бёдер. Если облокотиться на прелую стенку старой ржавой ванночки, можно ощутить едкую смесь чувств из опустошения и умиротворения. Как эти два абсолютно не похожих друг на друга состояния уживаются одновременно, еще и в такой противной обстановке? Да черт его и их знает. Грязь после душа не то, что не смылась. Ее, кажется, стало еще больше, после песочной ржавой воды и гнилого мыла, к которому нельзя прикасаться, как к опасному отходу из лаборатории, а запах плесени и гноя сильнее въелся в тело. - Ну че, наподмыла пизду? - разразился громом голос Мыла. Обычно люди называют женщин, родивших их "Мамами", "Мамочками", "Мамулями" и прочими такими булькающими и толстыми словцами. Но она не заслуживает называться так. Пускай Мылом будет. С едким запахом просроченной гниющей мяты, что больно жжет носоглотку. С холодным запахом, кислотным и жгучим, смывающий не сколько грязь, сколько кожу, обнажая под ней пылающее мясо. Как и она сама всегда и делает со мной и всеми. Может быть остаться на подольше в этой жаркой комнате с низкой концентрацией кислорода? Лишь бы не видеть это жирное тело и складки с сочащимся из них жиром, ее гадкие зеленые глазёны, постоянно крутящиеся, как подшипники, и старое платье, прилипшее к жопе засохшей менструальной кровью. - Че ты так долго моешься постоянно? - Я молчала. Мыло тоже не подавала ни звуку из своего вонючего хлоркой рта. Чего мне ей ответить? Мылу слово - а она скандал закатит или крепкий подзатыльник даст. За просто так, забавы ради. Иногда даже словцо не требовалось, достаточно было лишь присутствия рядом с ее жирной грузной тушей. Настолько жирной и старой, что, кажется, можно ее пальцем тыкнуть и все кости переломаются. Жалко, что это было не так. Иначе бы я уже давно избавилась от нее и от ада, что она годами заботливо вокруг меня выстроила. Увы, эта зараза слишком крепкая, а от жировых складок и сала стала лишь пуленепробиваемее. Лучше бы вылезти, посмотреть в глаза этому чудовищу, своему палачу, что продолжает свои пытки уже где-то с того момента, когда я разорвала ее изнутри и забрала часть и пару лет жизни. Взгляну в глаза своей "хорошей наставнице, много чё сделавшей мне". Она не наставник и не педагог, а профессиональный мясник или безумный ученый. И я - постоянный объект ее исследований, насколько далеко можно зайти в изведениях собственного отпрыска. И я - свежеубитая корова для нее, которую так и хочется зарубить, отрезать конечности и пустить в духовку, печься, даже не вытащив кишки. Жалко, что я тогда не убила ее своим рождением. Да и, как говорят, "Голод не тетка, так просто не уйдет". Пришлось идти на кухню и уже не только слышать, но и видеть своими полу-слепыми глазами это чучело, забитое салом и дерьмом вместо сена. Выход из грязной ванной комнатки сравним с вылезанием мертвеца из гроба, а затем из родного телпого склепа на холодную кладбищенскую улицу. Безумно хочется вернуться туда, запереться и больше никогда не вылезать. А Мыло похожа на кладбищенского сторожа, вот-вот поймает меня и либо пристрелит либо пустит на перегной. Кухня была не сильно чище ванной, но зато свежее благодаря постоянно открытому окну. Мыло часто туда курит, чтобы не засорять единственный пока более-менее свежий уголок своей квартирки. Даже стены не сильно заляпаны жиром. А что там на ужин у нас? Надеюсь, что не кисель из овечьих анусов, на которых еще кал не вымылся. На столе лежала до угольков прожаренный стейк из индейки, прикрытый сверху маленькой веточкой укропа, чтобы выглядеть чуть съедобнее. Чуть ближе к нему - стакан с чаем с гнилым лимоном, но без сахара, прокисшая конфетка на десерт и горстка таблеток. Для чего они - я сама не знаю. И не хочу. Мыло же не будет меня пичкать всякой гадостью, себе лучше заберет. Скорее всего, это лишь транквилизаторы для поддержания моего больного существования и стабилизаторы моей жизни. - Эти выпьешь перед мясом, эту во время, остальные перед конфетой, - указывала она на синие и белые таблетки, и красную капсулу. Какие-то из них были очень горькими и вяжущими ротовую полость, их приходилось запивать чаем в большом количестве, а потом еще и водой доливаться. Но капсула была вкусная, самый раз для разогрева перед десертом. Но едва стоит мне откусить немножечко от этой подошвы, как я поняла: У матери самый настоящий талант, запоганить даже такую вкуснятину, как стейк из индейки. Откуда в нем взялся привкус едкой хлорки и просроченного моющего средства? Горе-мамашка специально добавила эти ядовитые химозные гадости, чтобы испортить мне вкусный ужин? Это будет очень в ее стиле. Лучше заглушить и эту кислость солью в большом количестве и подавить перцем в том же объёме. Это хотя бы на немного уймет рвотные позывы, даваемые гадкой запоганенной деликатесой. - Ну куда ты столько пе‌рчишь? - вставила мать свой абсолютно ненужный комментарий, как грязный палец в вымытую жопу. И какого дроченого хуя есть не наплевать, что я чуть-чуть сделала приготовленное ей месиво вкуснее? Почему она меня продолжает даже тут истязать, во время ебейшего предсонного ужина, намекая, что нужно есть пресную или кислотную противную ересь, а не еду, хоть немного похожую на ту, которую едят Люди? - я же положила туда две столовые ложки соли и щепоточку перца, куда ты еще кладешь? Перечница! - ну и что мне ответить этому зверю, прикрывшемуся под толстой сальной оболочкой моей мамашки? Лучше снова промолчать, чтобы она не устроила скандал с битьем уж точно ни в чем не повинной посуды и вазок. И продолжить засовывать в себя это месиво, скрипящее на зубах песком и нерастворенной в раскаленном масле солью. Спасибо, что кислость ушла, подавилась этим концентрированным хлоридом натрия. Теперь стейк стал немножечко съедобнее. А мать чуточку злее. Иногда хочется взять топор по-больше и потупее, зарубить ей жирные сиськи, а после, убрав эти свисающие уродливые мешки-бронежилеты, с легкостью добраться к дирофиляриозному сердцу. Только трогать его не буду, лишь тихонечку приобнажу сраный бьющийся, перекатывающийся ком с кровью и червями внутри. И пускай она будет визжать, как освежеванная порося, потому что я так хочу, потому что я ей так указала: лежать с голой грудиной и сломанными ребрами и кричать. И добивать мамашку даже не захочется, пускай сама помрет от кровопотери и болевого шока. Или от вылезших паразитов, что поддерживали ее жизнь совсем недавно. Хотя, а кто меня тогда будет кормить и раздавать подзатыльники? С кем мне придется постоянно молчать, лишь бы не затеять очередной бытовой скандал? Кто будет готовить для меня такие мерзкие блюда? Стоит пока отложить эти кровавые сказки-фантазмы в долгий тёмный ящик и приняться уже сначала за пресные сыпучие таблетки, с которых потом в животе образуется маленький ураган, а за ним умять заплесневелую пластилиновую конфету. Отвратительный, приторный чуть сладковатый вкус расползся по всей ротовой полости, даже в пищевод и горло умудрился залезть, как грязный земляной червяк. Лучше было бы спрятать эту просроченную конфету в карманчик брюк, чтобы мать не заметила, и скормить соседской кусючей собаке, чтоб померла поскорее, или однокласснику с кретинизмом с той же целью. Но сейчас мне придется самой переварить эту гадость, впитать продукты гниения и распада ядохимикатов. Я этого не достойна, мне нужно иначе страдать, чем от какой-то там просроченной конфеты. Мне бы корчиться от боли, рядом со своей жирной матерью со вскрытой, обнаженной грудиной, истекать кровью и блевать желчью, чтоб сосуды в глазах полопались. Это и будет то сладостное страдание, которого мы с Мылом так хотим. А после всего надо проснуться и понять: чай уже остыл. - Че, уснула опять? - Мыло опять сует свои никому не всравшиеся комментарии, - чай уже холодный! Пей давай, а то вылью на твою тупую пустую башку, - ну спасибо, замотивировала прям так замотивировала, будто моторчик во мне завела. Спасибо, Мыло ты моё, огромное саркастическое спасибо от твоей родной дочери! Выбора нет, кроме как протолкнуть пережеванную конфету по сухому пищеводу, проглотить за ней колючие кислотные слова Мыла и приняться за несладкий чай. На удивление, не смотря на сгнивший лимон, почти полную отдачу тепла и горечь, вышло очень даже неплохо. Кислость лимона хорошо заглушила вкус протухшей приторной конфеты, разъела сахарозу и глюкозно-фруктозный яд. Все таки, хорошо, что в чае не было сахара, иначе бы он сделал вязь от конфеты в ротовой полости и глотке еще хуже и злее. Однако на донышке на самом, словно мертвые мясные мушки с личинками, плавали мерзкие кусочки чайных листиков с плесенью и Мылиным гноем. Им не составило труда испортить только что еле-еле созревший аппетит, отбив всякое желание пить и есть дальше. - Ну хотя бы, - который раз я слышу этот осточертевший, хриплый, гнусавый голос Мыла, - еще чем-то набьешь свое пузико? - я, не желая отвечать ей голосом, чуть помотала головой в стороны, показав жест "нет, я больше не буду кушать что-то еще несъедобное от тебя. Любой другой от этого сдохнет скоро, мучительной и позорной смертью. И это не буду я". Кажется, она полностью поняла суть этого незамысловатого движа: - Тогда иди в комнату, - и пальцем показала на самое темное заветвление коридора, где и находилась моя родная каморка, куда Мыло никогда не осмелится зайти, даже постучавшись, даже с моего прямого разрешения. Там слишком высокое промилле отравленных мной вещей и наличие очень редких, но таких ценных остатков моей былой человечности. Мыло ненавидит все, что как-то или инак связано с людьми, живущими за пределами нашей фамильной затхлой берлоги. Будь возможность, она уехала-б в тайгу или на болото жить, как старая ведьма или сумасбродная колдунья. Однако ее удерживает здесь несколько балластов. К примеру, я - кровная дочь Мыла, прямое продолжение ее тела, что внезапно вырвалось от своего организма, как пролапс - кишка, подло выпавшая из жопы. Хороший балласт из меня ей вышел. Мое многострадальное больное существование никогда ей не позволит уйти из этого места, Мыло останется в этой никому нахрен не всравшейся глуши, которая даже не на всех картах отмечена, на долго. А может даже на всю свою оставшуюся бессмысленную жизнь. Недостаток денег, который она почему-то любит именовать "Последним мешком", не желая признавать нашей тотальной, запредельной, духовной и немного материальной нищеты, тоже ее неплохо держит. Будь еще хотя бы пара соток несчастных валюточек - едкое Мыло бы уже давно свалила. Может даже и меня оставив хозяйкой в этой квартире, поддавшись новым возможностям исследовать неизвестное, узнать далекие города и края и, в конце концов узнать и понять абсолютно другую жизнь. Но ей остается сейчас лишь, шумно булькая и чавкая, допить свой вонючий взвар и наконец-то отправиться в комнату спать, последуя моему примеру. Только же Мыло, едва с шумом плюхнувшись на пыльну скрипучу кровать, быстро захрапит и завидит десятый сон. А я буду до будильника семи утра тупо валяться в постели, как собачья говна посреди сыеже выстриженного газона. Валяться в душной, промокшей от пота и слюней постели, изредка ворочаясь, да слушая храп матери, больше похожий на стоны умирающего быка. Валяться, тупо рассматривая темноту и режущую глаза синеватую полосу света, еле протиснувшуюся сквозь щель между шторами. В такие моменты нет сил даже глаза закрыть, придется оставить их слезиться открытым бельмом. И желания думать о чем-то, кроме Неё нету. Она знакома со мной давно, где-то с вонючей началки, когда еле зашла в наш класс, нет, в наш притон малолетних блядюг, мелких воров и скинхедов и, даже не поздоровавшись ни с кем, села ко мне за парту, сверкнув при этом зачем-то своими черными, как дальний пустой космос без звезд и галактик, глазами восклицательно. И ее никогда не спрашивали, никто с ней не говорил. Ее в школу всегда привозили на карей машине, и увозили так же. Никто не знал, где и как она живет, есть ли у нее семья, родители или она воспитывается опекунами, что она любит и на что дрочит ночью. Но всем - от первой сплетницы до последнего кретина было известно: она умна и образована, она худа и, несмотря на длинный хвост, видимо лыса, за что все прозвали ее Сфинксом и Кошкой, а ей оно и в радость. Кажется, она очень любит кошек, особенно лысых. Ниогда не понимала, да и вряд ли теперь пойму, что же люди снаружи находят в этих волосатых комках с четырьмя уродливыми и такими же волосатыми лапами. Они ведь везде срут, по ночам орут, их еще и к специализированным докторам нужно возить, чтоб гельминтов не плодили! Чего же в этих "домашних питомцах" находят люди, чтобы держать такую пакость у себя в жильи? Никогда мне, пустой и тупой био-оболочке не понять эти прогрессивные "человеческие" чувства. Ну и не нужны мне эти рудименты разума, гуманности, человечности. Я навсегда останусь таким зверем, в аду на пожизненном заключении, утянув с собой еще пару-тройку человек. Нет! Я утяну кого угодно, но только не Сфинкса! Она не заслуживает такой участи, она должна спастись от ада, который я могу ей невольно дать. Я не могу ее представить гниющей заживо рядом со мной и Мылом, как она обращается в мумию сухого червя, как опарыши ползают по ней. Пускай ее где-нибудь далеко от нашего ада хорошие добрые люди, может даже сами ангелы под руководством Бога забальзамируют и отправят в Рай. Но Сфинкс своими острючими когтями вцепилась мне в сердце, существование которого до этого момента оставалось под вопросом. И не хочет отпускать, все царапает, и кусает, и плывет вниз, в ад, который мне говорят создать для нее. И вот, мой мозг, будучи в предсонной агонии, решил высрать: Сфинкс статно, как и всегда, прохаживается по моей берлоге, рассматривает ненужные остатки человечности: пожелтевшие книжки, рваные сшитые игрушечки, лезвия ста тридцати видов для самобичевания, и качает головой, мол "Выбирая между быть овцой и есть овец, ты выбрала быть овцой. В таком случае, придётся мне тебя съесть, мое дурное тупое парнокопытное". И нагло ложится рядом со мной, вторгается в пространство. Да так, что аж кровать не выдержала такой наглости с нее и жалобно, шумно скрипнула. Или, скорее, взвизгнула, как молодая резаная свинья. Слезно прошу, мелкая ты сучка, уйди отсюда! Я тебя сейчас подушкой придушу, а из кожи сошью себе новое пальто и буду ходить в нем на заброшку и прыгать в лужи! Мясо сама пожарю и сожру на завтрак, даже нашего кретина не покормлю, сама все скушаю! А органы отдам в анатомический музей, пускай на них все смотреть будут, любоваться. Я сделаю с тобой что угодно, только уйди, умоляю! Но едва ли скрип кровати стих, как Сфинкс, опустошив комнату, исчезла: мозг посрал. Вот разум мой дурной опорожнился на ночь глядя, теперь можно и в сон провалиться. Это будет мой спонтанный переход из сегодня в завтра. Вернее, мог быть бы, но время уже как раз поджало Мыло вылезти из своей комнаты. Судя по всему, она движется к моей каморке. Каждый шаг Мыла больно отдаётся в сердце, заставляет его стучаться громче, биться в агонии в ненадежную клетку из реберных костей, раздается в ушах большим ржавым колоколом брошенной и уже не святой церкви. Она нагло забрала, нет, спиздила мой законный дар нормально перейти изо дня в новый день! И вот, ужас, ставший мне триумфом: Мыло шумно барабанит по двери, да так, что пара щепочек упала на пол (чую, она спихнет вину на меня и заставит отдраивать всю комнату. Да даже если не найдет, все равно заставит, просто так, ради забавы, посмотреть, как я больно изгибаю позвонки ради того, чтобы подмыть полы или ванную). А после раздался ее обычно гнусавый, только уже немного плаксивый, а от того более отвратный, голос: - Вставай давай! - так, как дверь открывать и вдыхать Человечность Мыло не хочет, ей приходится горланить через узенький проём, - я тебя на десять минут позже бужу! - на самом деле, Мыло задолбила в дверь за полчаса. Куда она так торопиться? Поскорее собрать и выдворить меня из квартиры, чтобы самой оставаться одной подольше и делать не пойми что? Скорее всего, вот ответ на мой риторический вопрос. И делать было уже нечего, как вылезти из-под жаркого промокшего по‌том, слезами и соплями одеяла и отправиться на кухню. Завтрак всегда был и есть беднее ужина: малюсенькая краюшка кислого ржаного хлеба, чуть примазанная таким же кислым маслом, и стакан чая без сахара и лимона. Вот такой должен быть завтрак утром. Вот так нужно начинать свой новый день. Пусто и заранее отвратно. Потому что потом уже ничего страшно не будет: ни рожи одноклассников, ни подкаты маленьких шлюх до старшеклассников, ни забивы в школьном коридоре напротив кабинета директриски, ничего больше не сможет удивить. А благодаря сытности хлеба с маслом даже голод не будет пугать своей резкой болью в животе и желанием пёрнуть. Чай же отпугнет сухость во рту и отогнет желание попить ледяной воды из школьного фонтанчика, кишащего бациллами, яйцами ленточных червей и печеночных сосальщиков, личинками бычьих цепней, цистами амёб, вирусами разных сортов и видов, зеленой плесенью и прочей-прочей живностью. Кажись, там уже своя экосистема или даже цивилизация образовалась. Надеюсь, в их культуре не принято морально поедать собственных отпрысков, а только физически, не принято въедаться в сердце, как мыльная щёлочь, и царапать его, как лысая кошка. И, что-то мне говорит на ушко, что так оно и будет у плесневелой цивилизации в школьном питьевом фонтанчике. У них обязательно будет главенствовать гармония, всегдашнее взаимопонимание, доброта к окружающим и, конечно, совместный рост. Лучше бы родиться каким-нибудь лишаём в новопостроеном плесневелом городе, жить там, учиться и самореализоваться. Это будет в сотни раз человечнее, чем то, что имею я сейчас. А плесень станет человечнее самого человека. Но, увы, мне пришлось уродиться в людской цивилизации (хотя, называть это людьми - крайне неуважение к самому к себе). И никогда мне не понять нравы и принципы тех жителей плесневелого города, что вырос в школьном фонтанчикес куда первоклашки регулярно ссутся. Что остаётся, кроме как, поевши этой скудной отвратной пищи, одеться в синтетическую рубашку и прокуренную Мылом и всю подшитую юбку и вылезти из затхлой квартиры со спертым воздухом? Ну конечно же - ничего. И про путь от фамильной берлоги до школы и Сфинкса сказать нечего: все уныло, серо и вызывает острое желание выпить ртути, желчи и мочи из того же фонтанчика. А вот в школе меня встретил пренеприятный сюрпризец: Едва ли я открыла тяжелую, чугунную всю ржавую дверь, что еще не одно десятилетие отделяет серую улицу с ядовитым воздухом от не менее отравленной школы, как в мой взор влезла Она: Сфинкс пафосно расселась на скамье, ее жопа еле касалась сиденья, будто бы противно. Скорее всего, так оно и есть, этой богатой выродке все в этой грязной пахучей жизни будет отвратно. Как дальше будет жить она - я не представляю, отнюдь, мажорные родители ее не буду вечно обеспечивать. Скорее всего, она так же падет в срань, как и все здесь: снаркоманиться, сопьется, полюбит козла и будет бегать о его гона и рогов.. Много чего может с ней случиться, а может, всего сбудется сразу и понемногу. Нет! Она должна вылезти из ада, что ей приготовляется, сбежать в какой-нибудь красивый и такой же богатый город и там спокойно помереть! Сфинкс ни в коем случае должна пасть, она такого не заслуживает. Ей не идет это, не к густо намазанному косметикой сердцевидному лицу, ни к огромным, как у того инопланетянина из порванного комикса, голубым глазам, ни к худощавой фигуре, обернутой в дорогое батистовое платье цвета космической пустоты. Она должна быть счастлива. Я чую, как ее черные вороньи глазки смотрят в мою сторону. Сфинкс обнаружила свою мышку, сейчас ловить будет. От того она так широко улыбнулась, что темная помада на губах треснула, оголяя под собой белую, чуть сероватую и очень сухую кожу. Еще и своими такими же нарисованными, чёрными и похожими на веера ресницами захлопала: - Ох, привет, - голос Сфинкса больно въелся в мозг, как спирт или моющее средство с хлоркой: очень больно, отвратительно мокро и жгуче. Даже полноценно отвечать этой золотухе не хочется, только поднять ладонь в приветственном жесое и тут же опустить болтаться, - у меня к тебе сегодня есть задание, взамен на которое ты получишь прещедрую награду, - порой, Сфинкс мне даёт сделать грязнуть работу за нее, вроде своровать мел у престарелой, но все равно злой, как сам сатана, исторички, давать нашему однокласснику-кретину отравленное съестное (жалко, что вчера вечером мне не хватило ума не есть конфету, а забрать для этого отсталого чма, которое не пойми что забыло среди нормальных и плюс-минус здоровых детей, вроде меня и Сфинкса), а то и вовсе она мне давала свой глянцевый розовый фотоаппарат и просила проскользнуть в начальное звено, проникнуть в их туалет и фоткать ссущих первоклашек.. Но обычно я тогда болталась у фонтанчика, там их больше. Отвратительная мразота, ничего не скажешь. Но вознаграждение действительно щедрое было - разнообразные металлические брелки для портфеля (обычно я их надежно прячу в тайных кармашках, чтобы Мыло не заметила и не выкинула со скандалом), маленькие книжки, а иногда и вкусную еду, что Сфинкс приносила из дома. Это была та самая еда, которую едят люди, еда, которая должна попадать в ротовую полость, а после в пищевод и желудок. Она дарила мне плоды человечности. А она не стоит никаких денег, даже миллионов золотых купюрок. Именно благодаря Сфинксу ведь я все еще не до конца озверела, как мои другие одноклассники, как злые и тупые учителя, которым давно пора на пенсию, не как Мыло. Я держу в себе каждый огрызок золотой человечности, доступ к которой с каждым месяцем становится все сложнее и сложнее. Но с тем мне и проще ее скрывать и хранить в себе, не впускать в себя озверение. - Думаю, ты не раз замечала и приглядывала того кудряша в убогих очках, - начинает Сфинкс говорить мне свой новый план очередного дела. Конечно, выполнять ее хотелки мне никогда не хотелось, но ради ее щедрых подарков они того стоили. Даже фотканье ссущих первоклашек, - отпизди его хорошенько, но только так, чтобы я удивилась. И в этот раз твоя награда будет особенной, - Сфинкс, кажется, попыталась сделать свою улыбку чуть более похожим на строго поджатый рот, мол "сделай все в лучшем виде", но вышла лишь ехидная ухмылка. Но так даже лучше, ей идет улыбаться. А мне идет сейчас пойти в кабинет готовится к уроку. Кажется, первым у нас как раз история. И как раз нужно будет опять видеть бледную, как у самой смерти рожу дряхлой училки, смотреть в ее наполовину беззубый наполовину золотой рот и в абсолютно пустые глаза цвета углеродистой стали. И снова слышать ее вздохи из туберкулезных легких, визги, выскрипанные давно порванными голосовыми связками и конечно же моему болезненно чуткому слуху не укрыться от ее истошных надсадных криков и отчитываний кого-то за неправильное дыхание. Спасибо, что истеричка-историчка часто и долго опаздывает на уроки, особенно первые. Обычно на два десятка минут, что составляет где-то половину, а то и две трети от занятия. Кабинет истории, нет, истерик находится рядом с мусоропроводом, у столовой. Пускай, мусорку уже более тридцати лет назад заморозили, от нее воняет так, как будто туда буквально минут пять, а то и меньше кто-то щедро наблевал. Думаю, этим "кем-то" окажется тот самый кудряш, которого нужно хорошенько отлупить по заданию Сфинкса. Он тот еще любитель пожрать помой, которые подают в той душной столовой. Той едой нужно кормить не людей, а скотину, вроде свиней на мясо или куриц на яйца. А может, ад под названием "школа" и считает нас за животных, оттого-то и кормить соответствующе. Я и Сфинкс имеем в себе Человечность в том или ином объёме, так что нам там кормиться нечем будет. Разве что, хлеб у первоклашек поворовать. Если из него высосать плесень вместе с цивилизацией внутри, то получится вполне неплохо на вкус. Главное, не попасться н глаза училкам младших классов, а то эти гадюки с шипением и воем набросятся и доложат все товарищу Завучу. Однако Сфинкс обычно предпочитает садиться в самый дальний угол и ест то, что ей наготовили дома, изредка делясь маленькими кусочками со мной, а я чаще всего терплю до окончания уроков. Конечно, если меня утром накормят сытным ржаным хлебом. Не доходя несчастные пару шажков до столовой, заворачиваю в кабинет крикущей. Яркий свет, словно хищник, больно съедает сетчатку глаза, расслаивает хрусталик, он тоже хочет визжать от того, что не может вырваться из этого помещения дальше коридора. Спасибо, что свет умеет визжать только собой в глаза, а не в уши. А то никто подобной порнографии в своих ушах точно терпеть не станет. Уверена, этот свет в виде звука был бы надсадным криком, вечным пищанием и сопливыми всхлипами. Главное - успеть вовремя прищурить глаза, оставив вместо былого миндаля крохотную щёлочку, прикрытую полу-прозрачной ширмой ресниц, чтобы пропускали поменьше этого ослепляющего света и блик от него. Теперь можно и подготовится к уроку - воняющий куревом пенал, заполненный сломанными карандашами и стержнем от ручки, дневник, трещащий от листков с написанными на них подкатами и пятнами слез, рвоты и крови, со временем приобредшие грязный оранжевый оттенок. Учебник я давно смыла в школьный унитаз (который и не унитаз-то вовсе, а засраная до верху дырка в полу) на спор со Сфинксом. Ничего, выпрошу у того кретина, он все готов отдать всё. К слову Сфинкс, уже вовсю приготовилась к уроку, поэтому села в уголок и начала читать какой-то эротический комикс про инопланетян. Может, прочитав его, она подарит мне? И это и есть та самая "особенная награда" от неё? Будет очень славно, ибо эротики в моей коллекции подарков от Сфинкса пока нет. Главное, хорошенько спрятать ее от Мыла - глубоко в моей комнате, посреди таких же огрызков человечности, куда она уже никогда не сунется. А кроме меня и ее в классе было еще двое человек: этот самый кретин, свернувшийся сейчас в сухую креветку у холодного подоконника и мирно сопящий. Его замечать точно не стоит, он личность абсолютно неважная и ненужная личность, которая не должна была появляться на свет и портить и без того страдающий генофонд. Он не достоин даже быть отпизженым, только медленно убитым отравленным съестным, чем я его и подкармливаю на регулярной основе. А этот фурункул и рад. Второй же был тот, кто и мне, ради выполнения работы и последующей награды, и Сфинкс для просмотра ее любимого шоу "Травля и окунание в унитаз одноклов смотреть онлайн без регистрации и СМС", и, как ни странно, кретину. То был тот самый очкастый кудряш, что уже вовсю ожидал, когда же придет его смерть в лице истерички. Он не знает, что уже заказан. Поэтому глубоко погрузил свои мозги в пучину из мыслей и пустыми глазами уткнулся рожей в парту, разглядывать "наскальные рисунки", что уже не пойми сколько на ней копятся: на номера малолетних проституток, заказы спортиков, хуеву тучу матов, кто шлюха, кто пидор, кто лох, и конечно же на ублюдскую гору нарисованных членов разных размеров и пропорций. Наверное, мечтает, чтобы они все залезли ему в жопу. Но пока такие радости я ему не могу обеспечить. Так что его мечты о тонне хуёв в своей тощей заднице останутся мечтами еще на очень долго. И так хорошо, что он в них погружен, так сказать, с головой своей кудрявой и очкастой, совсем не замечает, что происходит вокруг. А вокруг него уже я обхаживаю вовсю, смотрю, куда ему будет больнее ухватиться. С собой у меня есть только старый, сильно заплёванный листочек с признанием в любви от кретина и уж очень заманчивым предложением от него же окунуть заурядную подлизную башку Сфинкс в ведро уборщицы, с высокой долей содержания едкого кали. И подержать так долго, чтобы та получила голое мясо и волдыри на месте былого густо намазанного гримом и косметикой лица. Конечно, иногда, слушая поручение для выполнения грязной работы от Сфинкса, мне хочется и не такое с ней устроить. Но едва стоит мысли о грядущей награде залезть мне в мозги - как все те хотелки и планы разрушаются и я от стойки "смирно" иду выполнять все поручения, даже самые тяжелые и, казалось бы, сложные, вроде подняться на крышу (кажись, наша лысая кошечка еще и с высоты ссытся), залезть на высокий ржавый штык, когда-то бывший антенной, и сфотографировать серые дали и пыльный город. С этого металлического ржавого столба очень легко упасть вниз, в аккурат на голый асфальт, которым можно очень легко превратить свою черепушку и мозги в серо-алое месиво из мозгов, мяса и костей. Хотелось бы увидеть Сфинкс в таком виде, но тогда некому будет дарить мне такую дорогую и труднодоступную человечность. А лучшим вариантом сейчас будет пойти и выполнить задание от этой заурядной лысой кошатины. Кудрик все еще погружен в свои мечты о сотне хуях в жопе, по-прежнему не видит и, судя по всему, и не хочет даже мельком заметить меня. И лишь когда я удобно и очень цепко ухватилась за кудрявую сальную волосню, он еле слышно взвизгнул, как только что подбитый воробей или синичка. Часть его мозга все еще погружена в раздумья, от того Кудрик не может вырваться от меня, тупо застыл, будто заледенел и смотрит на меня своими большими от испуга глазами. Никто не в силах ему помочь: заурядная Сфинкс - заказчица, от нее помощи ждать все равно, что пытаться трахнуть аллигатора. Я Кудрика уже не отпущу ровно до тех пор, пока его угрястая носяра не будет сломана напрочь. Про кретина и говорить нечего: его просить, что мертвому хуй дрочить - абсолютно не имеет никакого смысла, абсолютно без толку. Злая училка явно придет еще очень не скоро, так что времени поразъебывать Кудрю в разных позициях будет очень весело. И у меня уже есть несколько идей, как и его отпиздить, и Сфинкс удивить хорошенько, и даже как сытно накормить кретина. Судя по глазюкам, очкарика теперь сковывают не остатки глубоких мечтаний и раздумий, а концентрированный страх, полностью сковавший его хилую больную тушку. Ему же лучше: будь он брыкайся и бейся, я его-б пиздила ещё больнее и злее, может даже с чуть более печальным исходом. Если чуть оттянуть кудрявую волосню назад - эта тупая голова покорно запрокинется, чтобы не было сильно больно. Но это его не сильно спасет, потому что боль неизбежна, пускай потерпит сейчас. Но для начала стоит чуток подготовить для него парту, что сейчас станет разделочным столом для волосатого очкастого мяса, вовсю воняющего тухлятиной. Одной рукой, еще и занятой бумажкой, открыть рот очкарику составило не мало усилий, но он таки отворил свою пасть, заполненную черно-желтыми зубами, тощим, как дождевой червяк, языком и треснутыми даже со внутренней стороны губами, а все это на фоне нёб с белыми пятнами фурункул. А где-то очень глубоко можно разглядеть узкую щель гортани и пищевода, которые сейчас кажутся такими излишне открытыми и пустыми. Да их жизненно необходимо заполнить! Самым омерзительным, что я при себе имею. Не считая, конечно, своей насквозь пропитанной чужим дерьмом и желчью натуры, которая, скорее, лишь двигатель и катализатор для всего, что сейчас с очкариком произойдёт. Пока до полусмерти напуганный мной кудрик плотно и надежно скован, я на скорую руку достаю тот обблеванный листочек с признанием от кретина и пятнами от его слюны, немного мочи и прочих биологических жидкостей, случайно помяв. Время шло на миллисекунды, ведь его в любой момент может на немного отпустить страх. Тогда очкастый пидрила завизжит и разбудит кретина раньше времени, а Сфинкс не удивится так сильно, как я хочу, так что и награды мне будет меньше, чем было положено. Так что я быстро и очень грубо и явно больно, судя по чуть поморщившимся бровям и презренно прищуренным глазам, запихиваю листочек прямо в глотку. Куда я попала - не важно: если в воспаленную трахею, то заказанный очкарик очень скоро начнет шумно задыхаться, пыхтеть, как старый паровоз; если в пищевод - то покорно проглотит всю бумажку, ничего не выплюнет, все в себя примет, переварит и всосёт. Но, судя по всему, помятая бумажка с блевотней порвалась надвоев нем, потому что я вижу и то, и другое: и одышку, и готовность как следует настругать куда-нибудь. Тем и мне и лучше будет: я сильнее удивлю Сфинкс, что, к слову, бросила читать свою инопришеленскую порнуху и плотно уставила взгляд на меня и очкарика. И Кретин потом будет рад вкусно и сытно покушать. Для исполнения всех наших низменных кратковременных желаний (кроме моего неоднократно подопытного очкастого зайца. У него оно только одно: чтоб я его наконец-то выпустила и отказалась от, как чистейшая платина, ценной награды от Сфинкс, выключила паранойю, включила голову и прибегла ко своим моральным нормам. Но у меня таковых не имеется, к его большому сожалению), кажется, присущим лишь примитивнейшим животным, у которых даже нервной ткани, не то что мозгов, не сформировалось, придется взять "Быка за рога" во всех смыслах и устроить совсем уж грязные и звериные вещи, от которых может даже самый отбитый психопат-фетишист омерзится и в ужасе отвернётся. Свою немытую со вчерашнего вечера руку из глотки кудрика я не вынимала, ибо а зачем? Наилучше сейчас будет как следует тщательно пошариться в его пускай и вонючей, но очень мягкой, теплой от болезней и при этом все равно очень живой полости, нащупать остатки бумажки, проникшей в пищевод, и одним ловким движением пальцев помочь ей переползти в гортань легкого. Может, потом очкастая морда ее выкашляет. Ну, или его организм всосет в себя этот ненужный инородный предмет. Насколько я помню, если два пальца глубоко засунуть в пищевод и ам пощекотать - можно густо и далеко блевануть. В принципе, такое с очкодавом очень даже можно, нет, нужно провернуть и окунуть его рожей в собственные рвоты. Сука! Эта сальная пакость так туго сжала челюсть от нахлынувшего напряжения, что моей руке стало больно, невыносимо больно! Кривые, чуть желтоватые от налета зубы так и впились мне в рукав блузы и кожу, чуть ли не до крови прокусывая их. Даже низкая от постоянного селфхарма, ударов Мыла по рукам и порезов, ставшего уже вреднючей привычкой, вроде алкоголизма или курения, чувствительность не спасла от боли, что уже плотно влезла, в самое в мясо, грозя дойти и до кости. Да как этот огрызок от человека вообще посмел вот так нагло и грубо кусать меня, как собака? Надо бы быстрее сделать заданную работу и получить долгожданную награду в виде какой-нибудь вшивой брошюрки про космос и зеленых, как молоденькие жабы, инопрешеленцев или меховых кошаков, больше похожих на грязные куски стекловаты. Действовать нужно было быстро, четко, ответственно, как на работе. Я чувствую, как прокуренное сердце кудри возбужденно затрепетало, словно бабочка, попавшая в клейкую паучью сетку. Ему уже не выйти целым из моих натренированных такими действиями клещ, от меня еще никто не ушел не униженным публично, на всем нашем уже немногочисленном классе и не побитым жестко и грубо. На помощь извне рассчитывать нам точно не стоит, а самым сильным поступком сейчас для очкарика будет расслабиться, чтобы чуток снизить болевые ощущения и принять свою отнюдь незавидную судьбу. От рефлексов этот маленький зверенок, блохастый ё(б)жик в кудрях заместо положенных ему природой колючек, уж точно не съебет. От рвотного тоже. Как же там дрочат девушки снаружи? Два пальца внутрь своей вонючей рыбой, волосатой пизды и терзаться? Вродь так. Но сейчас почти такие же приёмы я использую не на мучении чьего-то чрева, а чтобы мой маленький очкастенький зайчик хорошенько проблевался своим едким желудочным соком с повышенным уровнем соляной кислоты. И этим потом ещё и накормить кретина, может тот подцепит какую-нибудь заразу или ленточного червя, коих в кудре явно много будет более, чем достаточно. Он явно будет заполнен сосальщиками печеночными, свиными и бычьими цепнями, аскаридами, дирофиляриями, нематодами размых размеров и острицами, что уже из носа у него текут. А нет, это просто сопля. Под запотевшими от испарины со лба очками тяжело разглядеть испуганные глазки, полные обиды и сыпучего недовольства, покрасневшие от напряжения. Теперь они больше похожи на пару кровавых шариков с крошкой-зрачком посередине. Даже страх из них начал потихонечку густо вытекать, как зловонная смесь из вечно ползающих опарышей и помой из мусоропровода, с этих недавно беленьких шаров, сейчас поалевшими от лопнувших капилляров. - Что ты творишь? - зазвенел где-то в мозжечке скрип голоса Сфинкса, смешавший в себе плохо скрываемое удивление, больше подходящее под понятие "охуевание", немного злорадственноно восторга, ну и никак не может эта мразосная лысуха без надменности. Но моё рудиментарное эго начало протыкаться растущей гордостью от того, что мне удалось ее хорошо удивить и заставить неплохо так охуеться. Шея будто бы сама, обретая свою собственную волю, автономную от плывущего, как старое бревно по речке-говнотечке, мозга и расшатанной ЦНС, резко и немного хрустнув повернулась в ее сторону, заставив неморгающие глаза смотреть прямо в ее бесстыжие синюшные глаза, обрамленные густо намазанной тушью, сейчас чуть ли не лопающиеся от страха и, не преувеличивая, откровенного ахуя с того, что я "творю". Но смотреть сейчас нужно не на охеревшую по самые уши Сфинкс, а на очкарика, и сосредоточиться прежде всего на руке в его тугой, как девственная жопа, глотке. Он вот-вот блеванет, внутри уже чувствуется прилип очень теплой, практически горячей, и сильно едкой от желудочной кислоты жижи. Даже вонизм начал доносится из глубины уёбанного вусмерть желудочно-кишечного тракта, кислый такой, прелый вонизм желудочного сока. И именно что сока, судя по всему, кудрик давно ничего нормального не жрал. Ну и ничего, зато кретину будет полегче слизывать жидкую блевотню очкарика. Челюсть уже не так сильно сжимала руку, так что вытащить ее из мерзкой гнойной пасти стало чуточку легче. Другой рукой я по-прежнему до пота и маленьких мозолей сжимаю сальную и вьющуюся, как проволока, волосню, оттягиваю, чтоб было удобнее лазить в горлышке. Однако теперь надо приложить побольше усилий, чтобы погрубее придвинуть и наклонить эту тупую аутичтичную башку. Это сделает предстоящий блевопад еще сильнее и уж точно больнее. Но а че томить-то? Как и ожидалось, горьковатый желудочный сок, воняющийся кислотой и еще чем-то гниющим сладковато вырвался, залил собой всю парту, его учебники и пару пустых тетрадок. Рвотный поток был таким густым, что нарисованные хуи на парте уже едва ли можно было разглядеть. Желтоватое месиво потекло на пол, звучно капая, будто птичка насрала, пачкает еще и его потёртый портфель, сильнее воняет желчью и протухшим аммиаком. Безумно хочется тупо и бездарно бросить это все грязное дело, но я не должна опозориться перед стоящей сейчас буквально прямо над душой Сфинксом. Она ни в коем случае не должна увидеть моего позора и отлынивания от работы, пускай считает меня своей самой верной и самой кусачей овчаркой. Я хочу, чтобы эта надменная высокомерная кошатина прямо сейчас упала в обморок, разбила лоб об парту с блевотиной! Но не сегодня уж точно. Пускай стоит сейчас себе преспокойно, как кладбищенский обелиск, держит в руках глянцевую розовую камеру и записывает видео, вроде "Одна драчунья - один хлюпик". Кажись, очкарик выблевал все, до последней капли. Он теперь полностью чист и пуст внутри. Ну и в полости черепа для мозга у него тоже явно ничегошеньки теперь нету, раз он до сих пор не может ничё мне особо сделать, сидит, как истукан и терпит. Надо бы его наконец-то отпиздить. Бам! Я приложила немало усилий, чтобы хорошо вмазать его рожу прямо в самую гущу блевоты, случайно создав кучу ненужного шума, похожего на весенний гром или работу старого двигателя, грохот, что болезненно прорезал одно ухо и предискомфортно вылез, как жук из норки, из другого. Я так сильно нашумела, что случайно вытащила кретина из глубокой дрёмы, как абортированный плод из теплой утробы. Хотя, этот огрызок от человека уж очень сильно похож на жертву избавления от беременностей. Вот идет эта низенькая, но очень широкая туша, похожая чем-то на большую старую собаку или на маленького чёрного медведя. Но уж точно не похожая на человека. Кретин высунул свой широченный, похожий больше на псиную залупу, язык. Хочет слизать всю эту дрянь. Но едва ли расстояние между мной мясничей, работающей сейчас за партой разделочным столом и голодным кретином, жаждущим вкусить блевоты стало чуть меньше десятка несчастных сантиметров, как этот отсталый кусок гниющего сала приклонился перед свежей желчью и соплями, желая дотянуться до заветной жижи. И тут же получил хороший щелбан прямо в свой низкий лоб с россыпью угрей и фурункулов. Даже наносекунды не прошло, как его поганая пасть, заполненная кривым забором шатких зубов, выдавила как какое-то междометие, нечто среднее что-то вроде "Ой!" или "Йяй!". Этого щелбана по его недоразвитому мозгу вполне хватит, чтобы понять: кушанье еще не готово, надо немножечко подождать, чтоб оно стало ещё вкуснее и сытнее. Поэтому кретинок выпрямился, как струна от гитары, втянул огромный жирный язык в ротовую полость и уставился своими огромными на фоне недоразвитой головы глазюками, в которых блики кричащего света ламп играли предвкушение от предстоящего обеда. По роже проползла земляным червём улыбка, чуть преобладающая дёсна и немного желтоватых от налета и грязи зубов. Больше похожа на звериный оскал. А после начал тихо, как будто бы хотел окончательно добить остатки моих последних нервных клеток, утробно гыгыкать, так, что тряску его пуза не скрывали даже плотные катышные одежды, насквозь провонявшие потом и сжижеными соплями. - Кушать! - голос его похож на ядреную смесь из утиного кряканья и хлюпанья ершика в унитазе. Будет тебе кушать, пидрила ебаная! Все будет, в самом наимерзейшем виде! Как ты и любишь всегда, отсталая собачья парашка, лежащая мимо лотка. Сделаю я тебе покушать, рожа червивая. Так уж и быть. Травись этой еботнёй, пока позволяют. Морда Очкодава еще пару раз смачно ударялась в чуть подсохшую блевоту. Он уже не стонет и тем-более не кричит, полностью смирившись со своим положением. Скучный покорный раб, вместо бойкой кусючей плаксы. Аж неинтересно как-то стало. Ну нет, так дело не пойдет, поэтому его нужно бить сильнее и отчаяннее, прикладывая все возможные усилия, дабы как следует впечатать его лоб, на котором уже появляются синяки и непонятные вздувшиеся красные точки (скорее всего, это содранные фурункулы), с особо крупных алая жижа падала на парту в желчь, расползалась кровавм пауком на жёлтом поле. К ней ещё и слёз добавилось, только всхлипов и стонов нету. А кретин все стоял, улыбаясь, а каждый раз, когда уже красное и чуть блестящее от пота и немного от кровяки и налипшей блевоты ебло кудрика впечатывалось в парту, хлопал в ладоши, хихикает, клоун цирковой, глаза на лоб закатывает. И повторяет свою бесячую, как говенная муха, мантру "Кушать-кушать-кушать!" Ты меня, пидрила, уже доконать успел. В следующий раз я отпизжу тебя, прижав к грязной стенке туалета, покрытую густвм слоем засохшей мочи, спермы и плесени и вдавливая глазницы прям в череп. А чтобы бедному несчастному кретиночку не пришлось вдыхать душные благоухания аммиака, сероводорода и клубничной смазки, сломаю нос к чертовой бабушке и вытащу оттуда хрящики. Чтоб задыхался ты, упивался собственной лимфой и соплями. Но эти все радости низменные я на потом оставлю. Может, на следующую так перемену. А пока что давай, слизывай полученный красно-желтый коктейль, я его специально для тебя делала, старалась, а очкарик рядом хорошо помог мне в этом нелегком деле. Кретин, как и хотел чуточку раньше, наклонил свою башку, показывая мне свою не меньше, чем у очкарика, засаленную волосню, больше похожую на сухую солому или даже провода. И опять вывалил свой огромный язык, как хуй собачий, только он им будет не заветную суку драть, а блевоту, разбавленную кровищей и жиром из раздавленных прыщей слизывать. Желчь и рвота, побывавшие в более-менен здоровом человеке, пускай это будет даже такой аутичный очкодав, для кретина священны, он верит, что станет совершенно здоровым, если будет их достаточно часто есть. Ну что за пиздабольский простофилька?