Весна на крыльях сойки

Весь день на улице бушевала лютая метель, и потому родители запретили выходить нам из дома. Единственное окно в коридоре выходило в сторону проезжей части и мне, девятилетнему мальчику, было особенно интересно наблюдать как за воротами несутся одна за другой повозки. Проезжали они достаточно быстро, однако я успевал разглядеть, как особы, сидящие в них, кутаются в шубы и пальто, пряча носы от встречного ветра. Я сидел на пустом, белом, как снег подоконнике и изредка протирал запотевшее от моего дыхания стекло. Обычно мне нравилось рисовать пальцами на окнах, но в тот день у меня совершенно не было настроения. Чтобы поднять его, я представлял, как холодно было людям в тех повозках, и как хорошо им будет, когда они приедут домой, переоденутся в тёплые вещи, выпьют чаю с пахлавой или лукумом, и как приятно им будет почувствовать себя в безопасности. Эта фантазия не могла не согревать моё детское сердце, однако настроение она не поднимала. Пока я сидел, глядя на метелицу, все столпились у родительской спальни. Моя мама была беременна, и именно тогда, в такой ужасный день, Аллах решил, что мой брат — а все были уверены, что родится мальчик — должен появиться на свет. Из спальни доносился ужасный, хоть и приглушённый тяжёлой дверью, крик. Я обернулся в сторону звука и безразлично хмыкнул. Михримах стояла у стены, молясь. Но ладони её не были раскрыты — она прижимала к себе Баязеда. Тот же, уткнувшись в чёрное платье сестры лицом, тихо хныкал. Его голоса я не слышал, но было видно, как вздрагивают его хрупкие плечи, как мелкая дрожь заставляет его белокурые пряди колоситься, точно поспевшая рожь. Не желая больше лицезреть эту жалкую картину, я хотел снова повернуться к окну, однако Михримах не позволила: — Селим, — вдруг заговорила она, устремив на меня свой пристальный, но полный сестринской нежности, взгляд. — Пойди узнай, не прибыл ли Ферхат с доктором, быстрее. — Я же смотрю на ворота, Михримах. Если бы он прибыл, я бы сказал, — бросил я и отвернулся к окну. — Селим, прошу тебя, пойди и встреть его. Ты ведь знаешь, Мелеке ещё не вернулась, мне некого больше просить. Уж не знаю, что меня задело больше, эта умоляющая интонация в голосе сестры или сама просьба. Не стоит сомневаться, что нужды встречать кого-то не было. Ферхат мог лично довести доктора до двери спальни, Мелеке могла вернуться в любой момент. Однако не это заставило меня закатить глаза и с громким недовольным выдохом слезть с подоконника. Подтверждение. Подтверждение, что мне даже здесь, в уголке, нет места во время такого события. Истошный крик из-за двери заставил меня быстро удалиться из коридора, оставив в свете морозного окна две одинокие фигуры, прижавшиеся друг к другу, будто ища спасения каждый от чего-то своего. Надев пальто, я вышел на крыльцо. Метель, будто сжалившись над своим бедным зрителем, унялась, выглянуло солнце. Вдохнув поглубже, чтобы не заплакать, я двинулся к воротам. Одинокие, почерневшие кусты роз и ракитника тянулись ко мне с обеих сторон дорожки. В мутном свете полуденного солнца всё вокруг казалось противным, неестественно спокойным. Пелена облаков расступилась, когда я был на середине своего пути. Не помню почему, но слёзы сами покатились по моим щекам. Быть может, меня расстрогала красота сияющего снега, искрящиеся хлопья, танцующие на ветру. Я задрожал, плачь превратился в глухое рыдание. Хвала небесам, дело было зимой. В чувства меня привёл мороз, дышать стало легче и я успокоился. Утирая покрасневший от слёз нос, я вдруг вспомнил, зачем я вышел. Мне предстояло встретить Ферхата с доктором. Ужасный стыд вдруг овладел мной и я не мог сообразить сразу, как мне себя повести, когда я его встречу. До этого я редко с ним говорил наедине. Точнее сказать — совсем не говорил. Встречались мы с ним только в том случае, если мне приходилось забрать Баязеда домой после верховой езды. А сейчас, не считая доктора, который должен будет бежать, сломя голову, в родительскую спальню, мы встретимся с ним лицом к лицу на морозе, в буре диких переживаний. Я мигом набрал горсть снега и принялся утирать им щёки и нос. И про опухшие глаза я не забыл. Однако едва я успел прижать к ним горсть снега, как из двери дома послышалось: — Селим! Селим! Подожди меня! Четыре слова, и каждое из них будто молотом по наковальне. Я вытер снег с глаз. По ступенькам сбегал Баязед, натягивая пальто на ходу. — Чего тебе, заноза? — буркнул я. — Михримах сказала, чтобы я с тобой шёл. — Не ври мне, ты сам напросился. Баязед тут же остановился на пол-пути. С минуту он стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу. Была бы моя воля, я бы посадил его на цепь и приковал к кровати. — Ладно, — фыркнул я, — пойдём. Я не обратил внимание, обрадовался ли Баязед, или наоборот — расстроился ещё больше. Мне было не до этого. Быстро юркнул за ворота и устремил свой взгляд вдаль. Удивительно, что в самой середине дня не по нашей улице не проехала ни одна повозка. Мы стояли не дольше десяти минут, но для меня эти минуты превратились в целые часы. Баязед бродил рядом и не оставлял попыток поговорить со мной, но я не хотел говорить. Ему есть с кем говорить кроме меня: Михримах, Ферхат, родители. Его все любят, даже Мелеке, которая, по её же словам, не любила назойливых детей. Я говорить не хотел. Поэтому и не сказал ни слова, пока не услышал топот копыт за поворотом. Нужно было быстро выдумать предлог, чтобы отослать Баязеда, и я нашёл идеальный. — Беги скорее к Михримах, скажи, что Ферхат уже привёз доктора! — оживлённо затараторил я. — Но Селим, зачем? — Беги, кому сказал! И Баязед, ведомый скорее моей напускной паникой, чем моим наказом, побежал в дом. Я тем временем сам открыл ворота, дав повозке сразу же подъехать к дому. Ферхат сидел на козлах и, кажется, даже не заметил меня, проезжая мимо. Его карие, добрые глаза были устремлены вперёд, на лошадей, на дорогу. Я был достаточно взрослым, чтобы осознать, как сосредоточен человек, когда от него зависит и счастье, и горе целой семьи. Ферхат появился в нашей семье задолго до моего рождения. Как вам известно с моих слов, он был достаточно молод — ему едва ли исполнилось двадцать девять — и очень хорош собой. Я знал, что он приехал в Стамбул из Албании, однако он был самой чистой афганской крови. Эту чистоту в нём выдали чёрные, как смоль, чуть кудрявые волосы, чёрные бездонные глаза, смуглая, будто карамельная кожа и резкие, грубые черты лица. Он всегда напоминал мне дикого, неукротимого мустанга, поэтому перед сном я представлял его только посреди степи, обязательно в окружении лошадей. От него пахло сеном, потом, чем-то родным и неуловимым. Когда он говорил, его речь лилась безотрывно, но вязко, тягуче. Когда Мехмед уехал, я стал мечтать о его компании вдвойне, однако всё ещё я не решался приблизиться к нему. Невероятно то, как упорно я игнорирую даже возможность провести с ним чуть больше времени, чем полагается, когда я обращаюсь с поручениями. За девять лет жизни бок-о-бок мы так и не стали родными, хотя для всех остальных Ферхат был неотъемлемым членом семьи. Когда доктор сошёл на землю, Михримах уже стояла в двери и ждала. — Сударыня, — произнёс старый доктор, почтительно поклонившись. — Захир-бей, слава Аллаху вы приехали! — Как она? Как ваш отец? — Он пытается принимать роды, доктор, пожалуйста, скорее, скорее! Я стоял у ворот, прислонившись к ледяным прутьям. Всё происходящее казалось таким нереалистичным, таким ненастоящим. Солнце снова спряталось за облака, снова пошёл снег. С ним на меня опустилась и всепоглощающая печаль, тоска по тому, чему я не силюсь дать имени. Ферхат не стал убирать повозку на случай, если нужно будет отвезти доктора обратно или поехать за кем-нибудь ещё. По-прежнему он сидел, сгорбившись, и смотрел куда-то вдаль. Собрав в себе остатки наивной, детской мужественности я сделал шаг и замер, не отводя взгляда от конюха. Два человека, две не менее важные части большой семьи, но обоим нам нет в ней места. Должно быть, это дало мне надежду. Какую — вряд ли могу сказать. Просто надежду. Хрупкую, отчаянную и очень наивную, как этот же рыжеволосый мальчишка, неловко застывший на месте, будто застигнутый хищником осиротевший оленёнок на пастбище. Я взял волю в кулак и зашагал к повозке. Ферхат сидел, не шевелясь. Кажется, он прислушивался к чему-то. Однако если бы так, то он услышал бы мои шаги. Увы, он не обернулся. Вся моя решимость растаяла подобно первому снегу. Я остановился у самой повозки, исступлённо смотря на свою обувь. Едва я хотел заговорить, как... — Ферхат-ага! Ферхат-ага! Да, это был он. Конечно, это был он. Мой младший брат Баязед бежал со всех ног, радостно, беззаботно крича имя своего лучшего друга. Однако не это меня поразило. Ферхат, что до этого был подобен античной статуе, взбодрился, отряхнулся, спрыгнул с повозки и зашагал навстречу. Я ощутил, как в моей груди что-то вспыхнуло, загорелось и тут же погасло. Пожар в соборе Нотр-Дам ничто по сравнению с тем огнём, который охватил моё нутро. Я застыл, глядя на них. Из окаменения меня вывела резкая, ноющая боль в пальцах. Бросив быстрый взгляд на свои руки, я ужаснулся: мои кулаки до того были сжаты, что костяшки побелели. Отряхнувшись, я снова посмотрел на Ферхата, но видел только улыбающегося Баязеда. Коварный, малолетний Дьявол улыбался моему горю — я уже был в этом уверен. Как же мне хотелось ударить его. Если бы не дурацкая ухмылка на его лице, я бы перетерпел, пережил эту неудачу. Но он улыбался. Я приготовился дать дёру с этого места, спрятаться где-нибудь, где меня никто не найдёт. Но вся былая злость исчезла. Присмотревшись, я увидел, как на глазах Баязеда заблестели слёзы. Такой нежный, сияющий белизной снег усыпал его белокурые локоны. А он плакал. Я впервые видел, как он плачет так тихо, беззвучно. Мой учитель Джеляль-эфенди показывал мне картинки — маленькие эскизы картин великих художников прошлых веков. И я клянусь, я не знаю почему, но в тот момент Баязед был один-в-один похож на ангела. На невинного херувима, сошедшего с Небес в объятия афганца, чтобы с ним оплакивать недоступную мне скорбь и утраты, и горя, и греха, и необъятной радости. Я совсем не заметил, как и сам заплакал. Так по-детски, так глупо! Но и это я бы снёс, если бы не Баязед. Мы встретились глазами и смотрели друг на друга. Между нами было шагов десять, смотрели друг на друга мы от силы минуту-две, однако для меня и расстояние и время умножались на сотни сотен. Такие светлые, такие чистые, такие родные глаза Баязеда сияли любовью, скорбью, прощением, светлым мигом счастья и предвкушения. В них бы нашёл утешение и изгнанный Люцифер, и проклятый Каин, даже сам Аид не смог бы устоять перед желанием раствориться в объятиях этого ангела. Кажется он молчал. Или нет — это не важно. Я вообще ничего не слышал. Горечь забирала каждое из пяти чувств. Однако быстро их вернула, когда Баязед протянул мне руку. Он звал меня, он хотел, чтобы и я подошёл. И только я сделал шаг, как тут же осёкся. Ферхат обернулся, глядя на меня мокрыми от редких слёз глазами. Моё тело прошибла дрожь, я затаил дыхание. Не помню как я нашёл в себе силы идти навстречу, но отчётливо помню что заставило меня пройти мимо них прямо к двери. Унижение. Стыд от унижения заставил меня захлопнуть дверь, снять пальто, подняться по лестнице, миновать Михримах, сесть на подоконник и устремить свой взгляд в окно.