Весна на крыльях сойки

— Мальчика испортил город, — такое оправдание и утешение одновременно нашли для себя мои родители в словах имама. — Отправьте его к родственникам в Дернилиер. Тамошний климат и воспитание вне дома пойдут ему на пользу. Не сказать, что я был удивлён такому совету. Напротив, кажется, я только и ждал, когда же мои родители вспомнят о наших родственниках из провинции. Сидя перед имамом, я, мальчик двенадцати лет от роду, даже предположить не мог, какую ошибку допустили и богослов, и мои родители, и я сам. Встреча с имамом закончилась очень скоро, и теперь не было сомнений, что меня вышлют. В тот же вечер отец отправил телеграмму в Дернилиер, а ответ пришёл через два дня. Но и эти два дня ожидания — блаженного ожидания — прошли для меня почти как в аду. Стоит немного рассказать о том, что именно случилось, и почему я так сильно хотел оставить дом и семью. Начну издалека, чтобы у вас было хотя бы минимальное представление обо мне. Я родился в Стамбуле поздней весной 1894 года. Мне дали имя Селим — «безупречный» — определив заранее всю мою жизнь, и наверняка ожидая, что оно послужит мне предсказанием и напоминанием о своей сути. К моему счастью, я не первенец в семье военного врача. Когда я появился на свет, меня встретили мой старший брат Мехмед и моя старшая сестрёнка Михримах, в которой я до сих пор нахожу утешение в нелёгкие времена. Быть может, меня и ждало бы светлое будущее, быть может, всё было бы совсем иначе, быть может, ошибки бы не случилось, не родись вслед за мной моя самая большая и главная проблема... Мне исполнился год, когда на свет появился мой младший брат Баязед. К сожалению, я не помню времени, когда бы мы расставались. В школу или пансион меня отдавать не хотели, ведь Мехмед успешно занял место "надежды семьи" за три года до моего рождения. Когда мне исполнилось девять лет — а Баязеду, к сожалению, восемь, — Мехмед отправился учиться в частную школу-академию для мальчиков, я же учился дома. Стоит сказать, я был весьма успешен в литературе. Обожал фарси, французский язык, а потому обожал и книги французских писателей. Однако всё изменилось, когда к урокам присоединился и Баязед. Никогда я не забуду, как он ходил за мной по пятам и просил почитать ему — французский ему не давался — на французском с переводом. «Настоящая заноза!» думал я, но всё же сдавался под осуждающим взглядом Михримах, когда Баязед жаловался на меня. Мы жили в большом доме на окраине Стамбула, и потому могли содержать большой сад со множеством фруктовых деревьев. Баязеду почему-то нравился старый персик в самой дальней части сада. Он вообще любил деревья, а я терпеть не мог их за ос, которых привлекали созревшие плоды. Тем не менее, мы садились прямо под этим персиком. Я устраивался на кривом стволе, а Баязед — у моих ног. Со временем я научился хитрить: специально тянул время до обеда, чтобы на чтение оставалось совсем немного свободных минут. Родители не замечали моего "благородства" — уделяемого мной на брата времени, а потому не было и проку быть щедрым на развлечения. Я совру, если скажу, что чтение — это то единственное, чего я не выносил в Баязеде. На деле же наши с ним отношения редко можно было назвать по-настоящему тёплыми. Пока он не стал учиться со мной, мы виделись не так часто. Я всё своё время отдавал учёбе. Виделись же мы в общей спальне едва ли не к вечеру, ведь Баязед в это время играл в саду с нашим конюхом Ферхатом. Я и за это его не мог терпеть. Ферхат был молодым, красивым мужчиной с ангельским характером. Мне всегда хотелось быть ближе к нему, я не упускал момента подглядеть в окно, как он выгуливает лошадь по леваде. Я садился на подоконник и смотрел, наблюдал, мечтал о том, как он садит меня на лошадь, как учит езде. Однако учил он отнюдь не меня. Уроки верховой езды от красавца Ферхата достались Баязеду, как младшему. Поначалу я наблюдал за их занятиями с жадностью, завистью, с глухой обидой на родителей, на Баязеда. Позже я отказался от удовольствия душевных терзаний. Если я видел в окне, как Ферхат ведёт лошадь по леваде, а на её спине сидит кто-либо — не важно кто — я тут же уходил и принимался за уроки. Мы росли. Время шло так медленно для всех, но не для меня. Я терялся в учёбе, отказался от верховой езды (к восьми годам мне полагалось учиться этому, в то время как Баязед на лошади ездил едва ли не с пяти лет) с лучшим наездником — нашим отцом — и всё больше закрывался. Мой истинный характер стал проявляться, когда мне исполнилось девять. Я стал настоящим затворником, сидел в комнате, а выходил только чтобы поесть со всеми или почитать с Баязедом, не считая занятий с преподавателями. И я мог бы выдержать. Ничего бы и не было, не родись тот, кто взял на себя все грехи нашего рода, мои грехи в том числе… Джихангир родился холодной зимой...