Весна на крыльях сойки

Проснулся я, когда за окном было уже темно. Точнее сказать, меня разбудили. Я не помнил, как уснул, и уж тем более, не мог вспомнить, как очутился у себя в комнате. Чья-то грубая рука опустилась на моё плечо и проскользнула к шее, потом к щеке. Даже чувствуя себя совершенно разбитым, я не мог сдержать улыбки. Это был наш отец, часто грубый, крепкий мужчина с проседью на висках. Редко он будил меня вот так — нежно, неторопливо, вкладывая в каждый свой жест всю свою отеческую любовь, которой мне так не хватало раньше, и которой мне так остро будет не хватать, когда мы расстанемся. — Селим, вставай, — да, это был его голос, не было сомнений. — Папа? Почему я здесь? — прохрипел я. — Ты уснул прямо на подоконнике. Пропустил самое интересное. Вставай, сынок. Пелена сошла с моих глаз и теперь я мог разглядеть его получше. Я не ошибся, мне не мерещилось. Склонившись надо мной, мой отец ждал, когда я очнусь ото сна. Так было и раньше, когда я болел, но даже тогда я не видел в его бесконечно уставших глазах столько любви и ласки, как в тот вечер. Улыбка исчезла с моего лица ровно в тот момент, когда я вспомнил о маме, о Михримах, о Баязеде. Я снова пропустил самое важное. Однако сейчас мне кажется, что я ничего не пропустил. Всё же случайный сон позволил мне увидеть то, чего я бы, быть может, не увидел при других обстоятельствах. Пройдёт какое-то время, даже несколько лет, прежде чем я пойму, как повезло мне уснуть на белом подоконнике. Как бы мне ни хотелось удержать тот хрупкий момент, я понимал, что не мог замедлить время. Нужно было поскорее подниматься, ведь имя новорожденному полагается дать только в присутствии всей семьи. Как жаль, что невозможно предугадать, когда счастье застигнет нас врасплох. Возможно, это позволило бы нам подготовиться к счастливому моменту, но тем неожиданность счастья — в противовес неожиданности горя — и прекрасна. Она запоминается. Идя по коридору, мы с отцом ни словом не обмолвились. В доме было непривычно тихо. Мельком мне удавалось бросить пару коротких взглядов на отца. В приглушённом, тёплом свете ламп он казался старше на пару десятков лет. Его лицо будто осунулось, похудело, а осанка, которая всегда, всегда была гордой, едва ли не вызывающей, рухнула. Он шёл, ссутулившись, будто его сморила не физическая, но психическая, подсознательная усталость. Создавалось впечатление, будто всё пережитое на его веку сбилось в кучу над его каштановыми волосами и именно сегодня обрушилось на его голову. Путь к родительской спальне был преодолён в полной тишине. Однако по мере нашего приближения, до моего чуткого уха стали доноситься звуки возни и младенческого плача. Как выяснилось, доктор не уехал. Как выяснилось, всеобщее ожидание не всегда окупается счастьем. Сложно сказать, что я чувствовал, шагая по деревянному полу; что я чувствовал, подходя к тяжёлой двери; что я чувствовал, входя в спальню; что я чувствовал, смотря в грустные улыбки присутствующих. Как я узнал позже, мой новорождённый брат едва не умер в своей первый, настоящий день рождения. Ни со мной, ни с Михримах, ни с Баязедом такого не было. Джихангир — такое имя для него выбрали — наглотался околоплодных вод. Роды были сложными, тревожными для всех. Пока я спал, сбившись на холодном подоконнике, я едва не лишился сразу двух родных мне людей — и мамы, и Джихангира, которого даже увидеть бы не успел. Тяжелее всех пришлось Захир-бею. Даже тогда, стоя посреди комнаты, я не знал, но мог представить, через что он прошёл. Захир-бей не был нашим семейным врачом, но никогда он не отказывал в помощи. Когда-то они с отцом дружили, вместе врачевали солдат, были на фронте. Должно быть сама Смерть заставила их увидеть друг в друге нечто большее, чем просто коллег; но только первобытный страх перед ней, присущий всем, кому случалось распивать с ней торжественный напиток из медицинской мерки, заставил их связать свои судьбы крепкими узами товарищества. Так или иначе, мне не с кем было разделить своё сочувствие к доктору. Михримах с Баязедом стояли над кроватью, над мамой, над Джихангиром. Даже внимание отца было полностью приковано к тому, кто чудом победил Смерть в этот день. Однако никто не задумался о том, что так называемое чудо — это старый друг нашего отца. Захир-бей. Мне больно было представить, что бы он чувствовал, не успей он высосать слизь изо рта младенца; не успей он перевернуть его, и не выбей он всю мокроту их его горла. Да, Захир-бей — настоящее чудо. Мне казалось, никто этого не замечает, однако после отец вывел его на крыльцо и там уже поблагодарил его за всё, что Захир-бей сделал для нас не только в этот день, но во все предыдущие тревожные и горькие часы. Я не помнил этого, но он спал Баязеда от крупа, спас Михримах от оспы, от сепсиса — Мехмеда, когда тому не посчастливилось порезаться осколками хрусталя. Только мне, как «безупречному», повезло не стать его пациентом. Даже здесь я не допустил оплошности. Я болел, как и все дети, но лечил меня только отец. Я не был на грани жизни и смерти, и за это себя ненавидел. Жизнь быа добра ко мне, но справедлива — никогда. И в этом мне предстояло убедиться только спустя пять лет, когда я встречу его...