История охотника. Я и мой верный друг - Гуль

После подвала на улице Садовой что-то изменилось. Не в мире, нет. Мир остался прежним, таким же тёмным, таким же холодным, таким же равнодушным к страданиям тех, кто в нём обитал. Что-то изменилось во мне. В том самом месте, которое я когда-то считал своей душой, а потом, много лет назад, перестал считать чем бы то ни было, и просто смирился с тем, что оно есть, и перестал задавать вопросы. Теперь это место болело. Не так, как болит рана - остро, ярко, требуя немедленного внимания. Оно болело глухо, монотонно, почти незаметно, словно старая, застарелая травма, которая напоминает о себе только в сырую погоду или после тяжёлого сна. Я просыпался среди ночи и лежал, глядя в тёмный потолок, слушая тишину квартиры и дыхание моего напарника в соседней комнате: ровное, размеренное, нечеловечески спокойное, и думал о маленьком Олеге. О его пижаме с динозаврами. О его голосе, когда он рассказывал про мамины блины и клубничное варенье. О его глазах, которые закрылись навсегда. И о том, что где-то в этом городе живёт существо, которое сделало это не только с ним, но и с десятками, может быть, сотнями других детей, и которое до сих пор не понесло наказания. Эта мысль не давала мне покоя. Она грызла меня изнутри, как крыса, как червь, как тот самый голод, о котором говорили все обращённые, с которыми мне приходилось сталкиваться. Я стал хуже спать, хуже есть, больше пить. Хотя, казалось бы, куда уж больше. Джин перестал помогать. Он просто лился внутрь, наполняя пустоту, которая, казалось, становилась только больше с каждым глотком. Мой напарник наблюдал за мной с тем молчаливым, оценивающим вниманием, которое всегда бесило меня и одновременно было единственным, что удерживало на плаву. Он ничего не говорил, он вообще редко говорил, когда не нужно было, но его присутствие, его холодное, спокойное, неизменное присутствие было якорем, который не давал мне сорваться в штопор окончательно. *** На пятый день после подвала я решил, что хватит. Хватит ждать. Хватит надеяться, что следующее имя в списке приведёт нас к тому, кто стоит за всем этим. Нужно было менять тактику. Нужно было искать не пешек Нужно было искать ферзя. Я сел за кухонный стол, разложил перед собой ежедневник Сорокина, карту города, испещрённую пометками и крестиками, обозначавшими места обращений и убийств, и свои собственные записи, разрозненные, хаотичные, сделанные на клочках бумаги, на салфетках, на обратной стороне чеков из супермаркета. Мой напарник сидел напротив, неподвижный, как статуя, и смотрел, как я работаю. Его молочные глаза следили за каждым моим движением, и в них читалось что-то похожее на любопытство. — Мы идём не туда, — сказал я, закуривая очередную сигарету. Дым поплыл к потолку, закручиваясь в причудливые спирали. — Мы охотимся на пешек. На тех, кого обратили. А нужно охотиться на того, кто обращает. На того, кто создал Сорокина. На того, кто стоит на вершине этой цепи. — Это логично, — согласился мой напарник, чуть склонив голову набок. — Но как мы найдём его? Он не оставляет следов. Он не фигурирует в списке. Мы даже не знаем, как он выглядит. Мы не знаем, мужчина это или женщина, человек или гуль, молодой или старый. — Следы есть всегда, — возразил я, перелистывая страницы ежедневника. — Просто мы их не видим. Или не хотим видеть. Смотри сюда. — Я указал на последнюю запись в списке, ту самую, которая была сделана другим почерком, более размашистым и неровным. Таинственная буква «К» или руна, похожая на неё. И слова: «Сорокин предлагал устранить. Я отказался». — Вот он, — сказал я, постукивая пальцем по странице. — Тот, кто отдавал приказы Сорокину. Тот, кто имел право накладывать вето. Тот, кто создал всю эту херню. Он где-то здесь, в городе. Он наблюдает. Он ждёт. И он оставил нам подсказку, сам того не желая. — Подсказку? — мой напарник приподнял бровь. — Ты имеешь в виду эту букву? — Не только букву, — я покачал головой. — Смотри на список в целом. Восемнадцать имён. Восемнадцать обращённых. И все они это не случайные люди. У них есть кое-что общее. — Я начал загибать пальцы. — Первое: все они одиночки или семьи, живущие замкнуто. Никаких больших компаний, никаких шумных вечеринок, никаких коллег, которые бы заметили их исчезновение. Второе: все они - люди без влиятельных связей. Никаких полицейских, никаких политиков, никаких журналистов. Те, кого никто не будет искать. Третье: все они живут или работают в радиусе пяти километров от центра города. Четвёртое: и это самое важное, у каждого из них есть связь с медициной, образованием или социальной работой. Кротова работала в книжном, но её мать была медсестра. Колесников художник, но его отец тоже врач. Громова, простой библиотекарь, но до библиотеки она работала в школьном интернате. Васильевы - водитель и учительница. Олежа… мы не знаем, кем были его родители, но он говорил, что живёт на улице Чехова, а там находится городская больница номер четыре. — Ты думаешь, тот, кто стоит за этим, тоже связан с медициной? — спросил мой напарник, и в его голосе прозвучал интерес. — Я думаю, что он имеет доступ к медицинским данным, — ответил я. — К спискам пациентов. К историям болезней. К чему-то, что позволяет ему находить потенциальных жертв. По-простому людей, чьё исчезновение не вызовет большого резонанса. Одиноких. Больных. Слабых. Тех, кого общество уже списало со счетов. — Я замолчал и затянулся сигаретой. Идея была сырой, непроверенной, основанной на догадках и косвенных уликах. Но она была единственным, что у нас было. Единственной зацепкой, которая могла привести нас к цели. — Нужно проверить все медицинские учреждения в радиусе пяти километров, — сказал я наконец. — Больницы, поликлиники, диспансеры. Особенно те, где работают с одинокими пациентами. С теми, кого никто не навещает. — Это займёт много времени, — заметил мой напарник. — У нас нет выбора, — я затушил сигарету в переполненной пепельнице и встал. — Начинаем сегодня. *** Первым в нашем списке значился городской хоспис номер три. Надо признать, что это было дейтвительно мрачное, приземистое здание на окраине, где доживали свои последние дни те, кому не повезло заболеть неизлечимой болезнью и не иметь родственников, готовых заботиться о них. Мы приехали туда ранним утром, когда солнце ещё только поднималось над крышами домов, окрашивая небо в бледно-розовые тона. Хоспис встретил нас запахом лекарств, старости, страдания и того особого, неуловимого аромата, который бывает только в местах, где люди умирают - не быстро, не внезапно, а медленно, мучительно, день за днём, час за часом. Я представился социальным работником, проверяющим условия содержания пациентов, и это дало мне доступ к документам. Директриса, пожилая, усталая женщина с выцветшими глазами и дрожащими руками, провела меня в свой кабинет, заваленный бумагами, и предложила чай. Я вежливо отказался. Я просматривал списки пациентов, списки сотрудников, списки посетителей. Я тщательно искал хоть какую-то зацепку, хоть какое-то совпадение, хоть что-то, что связывало бы это место с нашим делом. Ничего. Абсолютно ничего. Хоспис был чист или, по крайней мере, так казалось на первый взгляд. Вторым была городская больница номер четыре, та самая, что находилась на улице Чехова, где, по словам Олега, он жил со своей мамой. Мы провели там целый день, и я, притворяясь журналистом, пишущим статью о героизме медицинских работников, опрашивал персонал, бродил по коридорам, вглядывался в лица пациентов и врачей. Мой напарник, как всегда, держался в тени, оставаясь незамеченным. И здесь тоже ничего. Больница была большой, шумной, полной людей - слишком много свидетелей, слишком много лишних глаз. Не то место, где мог бы прятаться создатель гульей стаи. Третьим был психоневрологический диспансер на окраине. Очередное мрачное, обшарпанное здание с зарешеченными окнами, из которых иногда доносились крики, полные такого ужаса и отчаяния, что у меня кровь стыла в жилах. Здесь содержались те, кого общество предпочло забыть: буйные, тихие, буйно-тихие, неизлечимые, безнадёжные. Я потратил на диспансер три дня, проверяя списки пациентов, списки выписанных, списки умерших. И здесь тоже ничего. Ни единой зацепки. Мы проверили ещё шесть учреждений за две недели. Шесть больниц, поликлиник, диспансеров. Шесть дней бесплодных поисков, шестнадцать часов в сутки на ногах, бесконечные разговоры с людьми, которые ничего не знали и не хотели знать. Я начал терять надежду. Моя теория казалась всё более шаткой, всё более надуманной. Может быть, я ошибался. Может быть, связь с медициной была случайной. Может быть, тот, кого мы искали, прятался где-то ещё в другом городе, в другой стране, в другом измерении. Но на восьмой день мы нашли его. Это была маленькая, почти незаметная ветеринарная клиника на тихой, затенённой старыми липами улочке в центре города. Она располагалась в полуподвальном помещении старого доходного дома и почти не имела вывески, только скромная табличка у двери, на которой значилось: «Ветеринарный кабинет. Доктор К. А. Морозов. Приём по записи». Я бы, наверное, прошёл мимо, потому что данная клиника слишком маленькая, слишком незначительная, слишком далёкая от человеческой медицины, чтобы попасть в моё поле зрения. Но мой напарник остановился. — Здесь, — сказал он, и его голос прозвучал странно — напряжённо, почти испуганно. — Я чувствую это. Тот же запах. Тот же след. Он был здесь. Много раз. — Ты уверен? — я посмотрел на него, и то, что я увидел в его глазах, заставило меня похолодеть. Там был страх. Настоящий, человеческий страх. Та самая эмоция, которую я почти никогда не видел на его лице. — Абсолютно уверен, — ответил он. — Это как запах, который остаётся в воздухе после грозы. Как эхо, которое звучит ещё несколько секунд после того, как замолчал колокол. Он был здесь. Он - тот, кого мы ищем. Я чувствую его силу, старший. Она… огромна. — Я толкнул дверь, и мы вошли внутрь. В клинике пахло так, как пахнет во всех ветеринарных клиниках мира: лекарствами, шерстью, страхом животных и тем особым, химическим запахом дезинфекции, который, кажется, въедается в стены намертво. За стойкой регистратуры сидела молоденькая девушка в зелёном медицинском халате - светловолосая, курносая, с россыпью веснушек на щеках, которая, увидев нас, улыбнулась дежурной, ничего не выражающей улыбкой. — Здравствуйте, — сказала она. — У вас запись? — Нет, — ответил я, подходя ближе. — Мы хотели бы поговорить с доктором Морозовым. Это срочно. — Доктор Морозов сейчас на вызове, — ответила она, и её улыбка стала чуть менее дежурной. — Он будет через час. Может быть, позже. Хотите подождать? — Да, хотим, — сказал я, опускаясь на старый, продавленный диванчик в углу приёмной. Мы ждали три часа. Три долгих, мучительных часа, в течение которых я почти не двигался, а мой напарник сидел рядом, напряжённый, как сжатая пружина, и его глаза, как всегда молочные, бледные, сейчас неотрывно смотрели на дверь. Девушка-администратор несколько раз пыталась заговорить с нами, спросить, в чём дело, не нужно ли нам воды или чая, но я отвечал односложно, и в конце концов она оставила нас в покое. Наконец дверь открылась, и в приёмную вошёл человек. На вид ему было лет пятьдесят, может быть, чуть больше. Высокий, сухощавый, с благородной сединой на висках и умными, проницательными глазами за стёклами очков в тонкой золотой оправе. В точно такой же, как у Сорокина. Он был одет в дорогой, явно сшитый на заказ костюм тёмно-серого цвета, который совершенно не вязался с обстановкой дешёвой ветеринарной клиники, и в руках держал кожаный портфель, старый, потёртый, но явно очень дорогой. От него пахло дорогим одеколоном с нотками чего-то древесного и бергамота. И ещё чем-то, что я не сразу смог распознать, а потом понял: так пахнет уверенность. Абсолютная, непоколебимая уверенность в себе и в своей правоте. — Вы ко мне? — спросил он, и его голос был мягким, бархатным, обволакивающим, как тёплый плед в холодный вечер. — Прошу прощения за ожидание. Экстренный вызов. Кошка, представляете, проглотила ёлочную игрушку. Пришлось делать операцию. — Доктор Морозов? — спросил я, поднимаясь с дивана. — Он самый, — он улыбнулся, и его улыбка была такой же мягкой и обволакивающей, как и голос. — Константин Аркадьевич Морозов, к вашим услугам. А вы, полагаю, не с домашним питомцем? — Нет, — ответил я. — Мы по другому вопросу. По поводу ваших… других пациентов. — Его улыбка не дрогнула. Ни на секунду. Но в его глазах, умных, проницательных, окружённых сеткой мелких морщинок, мелькнуло что-то, что я не сразу смог расшифровать, а потом пришло осознание: это был интерес. Холодный, расчётливый, почти научный интерес, с которым энтомолог разглядывает редкий вид жука, только что попавший в его коллекцию. — Других пациентов? — переспросил он, и его голос стал чуть тише, чуть интимнее. — Боюсь, я не совсем понимаю, о чём вы. — Понимаете, — возразил я. — Вы прекрасно понимаете. Вы знаете, кто мы. Вы знаете, зачем мы пришли. И вы знаете, что рано или поздно это должно было случиться. *** Он долго смотрел на меня. Изучающе, оценивающе, словно прикидывал что-то в уме. Потом перевёл взгляд на моего напарника, который стоял чуть позади, неподвижный и безмолвный, и в его глазах мелькнуло узнавание. — А, — сказал он, и его улыбка стала шире. — Вот оно что. Вы привели с собой одного из моих. Это интересно. Очень интересно. Я думал, этот экземпляр погиб много лет назад. А он, оказывается, жив. И даже, судя по всему, неплохо себя чувствует. — Один из ваших? — переспросил я, и внутри у меня всё похолодело. — Что вы имеете в виду? — Ну как же, — Морозов снял очки и начал протирать их платком, извлечённым из нагрудного кармана пиджака. — Этот гуль - один из моих первых творений. Очень давних. Я обратил его, когда он был ещё совсем молодым человеком. На тот момент ему бвло лет двадцать пять, кажется. Или тридцать. Я не помню точно, сами понимаете: столько лет прошло. А потом он исчез. Я думал, его убили охотники - такие, как вы. А он, оказывается, жив. И даже приручен. Поразительно. — Я обернулся к своему напарнику. Его лицо было белым, как мел. Даже для гуля, слишком белым. Его молочные, бледные глаза, были широко раскрыты, и в них плескалось что-то, чего я никогда раньше не видел. Ужас. Самый настоящий, животный ужас. — Я не помню его, — прошептал он. — Я не помню ничего до тебя. Ты стёр всё. Но я чувствую… я чувствую что-то. Что-то страшное. Что-то очень, очень плохое. — Конечно, не помнишь, — Морозов улыбнулся, и его улыбка стала почти отеческой. — Я специально так делаю. Стираю память всем своим творениям. Так проще. Так чище. Без памяти они не цепляются за прошлое, не страдают, не пытаются вернуться к своим прежним жизням. Они просто принимают свою новую природу и живут так, как должно. Ну, или не принимают. Как те, кого вы уже убили, — он кивнул на меня. — Я следил за вами, охотник. Вы думали, что идёте по моему следу, а на самом деле это я шёл по вашему. Вы очень предсказуемы. Вы все, охотники, очень предсказуемы. — Зачем? — спросил я, и мой голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Зачем вы это делаете? Зачем вы обращаете людей? — Зачем? — он рассмеялся — мягким, переливчатым смехом, который совершенно не вязался с тем, что он говорил. — А зачем учёный ставит эксперименты? Зачем художник пишет картины? Зачем композитор сочиняет музыку? Из любопытства. Из желания понять. Из стремления к совершенству. — Это не совершенство, — возразил я. — Это убийство. Это страдание. Это разрушение. — Это эволюция, — поправил он. — Вы, люди, думаете, что вы - венец творения. Что лучше вас ничего не может быть. Но вы ошибаетесь. Гули вот, кто настоящий венец. Они сильнее. Они быстрее. Они живут дольше. Они не болеют, не стареют, не умирают, по крайней мере, не так, как вы. Они наше будущее. А вы, уж простите за мою грубость, - пережиток прошлого. Переходная форма жизни, которая должна отмереть, как отмерли неандертальцы. А я просто помогаю этому процессу. Ускоряю его. Делаю более… эффективным. — Вы безумец, — сказал я, сжимая рукоять ножа. — Возможно, — он пожал плечами, словно это не имело значения. — Но я безумец, который создал целую сеть. Сотни обращённых. Тысячи потенциальных гулей, которые сейчас живут среди вас и даже не подозревают, что они, лишь носители. Я вживляю семя тьмы в каждого, кого кусают мои творения. Оно сладко дремлет. Ждёт своего часа. И когда придёт время, когда я решу, что время пришло, все они проснутся. Все до единого. И тогда ваш мир изменится навсегда. Я смотрел на него молча. На его спокойное, улыбающееся лицо, на его умные, проницательные глаза за стёклами очков в тонкой золотой оправе, и чувствовал, как внутри закипает ярость. Такая ярость, какой я не испытывал никогда раньше. Не холодная, контролируемая ярость охотника, а горячая, всепоглощающая, животная ярость, которая застилала глаза красной пеленой и требовала одного - убить. — Вы заплатите за это, — сказал я, вынимая нож из ножен. — За всех. За Диму. За Громову. За Олега. За всех, кого вы обратили. — О, я в этом не сомневаюсь, — ответил он, и его улыбка стала ещё шире. — Но не сегодня. — Он щёлкнул пальцами, и мир вокруг нас изменился. Буквально. Стены приёмной пошли рябью, словно поверхность воды, в которую бросили камень. Воздух сгустился, стал вязким, почти осязаемым. Девушка-администратор, которая всё это время сидела за своей стойкой, не произнося ни слова, вдруг встала, и я увидел, что её глаза чёрные, бездонные, лишённые белков. Она была гулем. Всё это время. Она была одной из них. — Прощайте, охотник, — сказал Морозов, отступая к двери, ведущей вглубь клиники. — Было приятно познакомиться. Надеюсь, мы ещё встретимся. В следующей жизни. Или в этой, смотря как повезёт. — Я бросился за ним, но девушка-администратор преградила мне путь. Её лицо пошло трещинами, человеческая маска сползла, обнажая серую, чешуйчатую кожу и провалы глаз, полные тьмы. Она зашипела и бросилась на меня, вытягивая руки, превратившиеся в когтистые лапы. Мой напарник перехватил её на полпути, и они сцепились в клубок из когтей, зубов и серебра. Я метнулся к двери, за которой исчез Морозов, но она оказалась заперта, но не просто на замок, а запечатана какой-то тёмной, мерцающей энергией, которая обожгла мои пальцы при прикосновении. — СТАРШИЙ! — закричал мой напарник, и я обернулся. Он стоял над телом девушки-администратора, которая уже рассыпалась в пепел, и его лицо было искажено яростью и болью. — Уходим! Сейчас же! Он запечатал здание! Оно сейчас взорвётся! — Я не стал спорить. Мы бросились к выходу, вышибли дверь плечом и вылетели на улицу. Через секунду может быть, две и за нашими спинами раздался глухой, утробный взрыв, и окна клиники вылетели наружу, осыпая тротуар дождём из стекла, штукатурки и каких-то тёмных, маслянистых ошмётков, которые, падая на асфальт, шипели и дымились. Мы стояли на противоположной стороне улицы, тяжело дыша, и смотрели, как горит клиника. Как разваливается старый, обшарпанный дом, который ещё минуту назад был пристанищем монстра, а теперь превратился в пылающую груду обломков. — Он ушёл, — сказал я, и мой голос прозвучал пусто, почти безжизненно. — Он был у нас в руках, и он ушёл. — Да, — ответил мой напарник. — Но теперь мы знаем его лицо. Знаем его имя. Знаем, кто он такой. И мы найдём его, старший. Рано или поздно. Мы всегда их находим. — Да, — повторил я, глядя на пламя. — Найдём. — Но в глубине души я знал, что Морозов не просто ушёл. Он исчез. Растворился. И найти его теперь будет в тысячу раз труднее, чем раньше. Потому что он знал наши лица. Знал наши имена. Знал наши методы. И он будет ждать. Будет готовиться. Будет плести новую сеть, ещё больше, ещё сложнее, ещё опаснее прежней. А мы будем её распутывать. Снова. И снова. И снова. Пока однажды кто-то из нас не умрёт.