История охотника. Я и мой верный друг - Гуль

Квартира номер триста четыре располагалась на четвёртом этаже старой, ещё сталинской постройки, дома с высокими потолками, широкими лестничными пролётами и толстыми, почти крепостными стенами, которые хранили тепло зимой и прохладу летом. Дом этот считался элитным когда-то давно, в пятидесятых, но с тех пор обветшал, покрылся сетью трещин, просел фундаментом и приобрёл тот особый, неуловимый запах старого жилья, который складывается из ароматов пыли, сырой штукатурки, кошачьей мочи и бесчисленных обедов, приготовленных на крошечных, тесных кухнях. В таких домах всегда живут странные люди - одинокие старухи, пережившие всех родственников, непризнанные художники, спивающиеся интеллигенты и те, кому есть что скрывать. Андрей Павлович Сорокин относился к последней категории, хотя сам об этом, разумеется, не догадывался. Вернее, то, что от него осталось, не догадывалось. То, что заняло его место, носило его лицо, его очки и его домашние тапочки, но не имело ни малейшего представления о том, кем был настоящий Андрей Павлович, что он любил, чего боялся и о чём мечтал по ночам, лёжа в своей узкой, холостяцкой кровати. Я знал Сорокина около трёх месяцев. Знал шапочно, как знают соседей по лестничной клетке: кивок при встрече, дежурное «здравствуйте», иногда - короткий обмен репликами о погоде, о том, что лифт опять сломался, о том, что мусоропровод забился и управляющая компания опять бездействует. Он был неприметным, тихим, даже скучным человеком, из тех, про кого говорят «серая мышь». Бухгалтер в какой-то мелкой фирме, торгующей канцелярскими товарами, сорок семь лет, холост, детей нет, родственников нет, друзей, судя по всему, тоже нет. Идеальная жертва для гуля. Идеальная маска. Никто не хватится. Никто не будет искать. Никто не заметит, что Андрей Павлович Сорокин перестал быть собой и стал кем-то - или даже, чем-то другим. Первые подозрения у меня появились примерно через месяц после того, как он въехал. Вернее, после того, как в его квартире кто-то въехал, потому что настоящий Сорокин, скорее всего, к тому моменту был уже мёртв. Я заметил странности не сразу. Сначала они накапливались постепенно, как вода, капающая из прохудившегося крана, но когда заметил, то уже не мог не замечать. Его походка изменилась. Не сильно, едва уловимо, но я, привыкший подмечать детали, уловил эту разницу сразу: раньше он ходил шаркающей, неуверенной походкой человека, который всю жизнь провёл за конторским столом и страдает от плоскостопия, а теперь его шаг стал более плавным, более текучим, словно его суставы смазали машинным маслом. Его голос приобрёл новые интонации, едва заметные, но режущие слух, как фальшивая нота в знакомой мелодии. Его глаза, которые раньше были выцветшие, водянисто-голубые, близоруко щурившиеся за толстыми линзами очков, - теперь, если присмотреться, в определённом освещении, отливали чем-то тёмным, глубоким, неестественным, как у рептилии, которая притворяется спящей, но на самом деле следит за каждым твоим движением. Но главное это его дыхание. Та самая одышка, которая мучила Сорокина после каждого подъёма по лестнице, никуда не делась, но стала другой. Слишком ровной. Слишком механической. Словно поршень насоса, запрограммированный на имитацию человеческой слабости. Слишком идеальное несовершенство, которое мог заметить только тот, кто знал, куда смотреть. Гули вообще часто переигрывают с имитацией. Они изучают человеческие привычки, человеческие слабости, человеческие недостатки и пытаются воспроизвести их с дотошностью, которая сама по себе подозрительна. Настоящий человек не задумывается о том, как он дышит. Настоящий человек просто дышит, неровно, сбивчиво, иногда через раз. Гуль же дышит так, как, по его мнению, должен дышать человек. И в этой разнице - гигантская пропасть. *** Я стоял на лестничной клетке четвёртого этажа, прижавшись спиной к холодной, облупленной стене, и ждал. Время близилось к восьми вечера. Именно в это время Сорокин обычно возвращался с работы. Я знал его расписание наизусть, потому что последние две недели только и делал, что следил за ним, собирая доказательства, перепроверяя свои выводы, убеждая себя в том, что не ошибся. Подъезд был тих и пуст. Соседи с третьего этажа ещё не вернулись с работы, соседка со второго смотрела телевизор за плотно закрытой дверью, а с пятого этажа доносился едва слышный, приглушённый звук радио, говорившего о погоде на завтра. Обычный вечер. Обычный подъезд. Обычные звуки обычной жизни, которая шла своим чередом и не подозревала о том, что всего в нескольких метрах от неё прячется чудовище. В кармане моего плаща лежал нож. Не обычный кухонный нож и не складной туристический - специальный, изготовленный на заказ, с узким, чуть изогнутым лезвием из серебра высокой пробы и наборной рукоятью из морёного дуба, удобно ложившейся в ладонь. Серебро было освящено по всем правилам. Я не знал точно, помогает ли освящение или это просто суеверие, передававшееся от старших охотников к младшим, но предпочитал соблюдать все ритуалы до единого. Против гулей работало только серебро - это я знал точно, потому что проверял не раз и не два на собственной шкуре, в прямом и переносном смысле. Ну, или обезглавливание. Полное, чистое, до самого позвоночного столба. Но обезглавливание - это грязно, шумно, требует много сил и оставляет слишком много улик, которые потом трудно объяснить полиции. Нож был лучше. Нож был тише. Нож был моим предпочтительным инструментом вот уже много лет. За спиной, на две ступеньки выше, в тени лестничного пролёта, стоял он. Мой напарник. Мой гуль. Моё ручное чудовище, которое я когда-то сломил и пересобрал заново, превратив из дикого, кровожадного хищника в послушное орудие охоты. Он был неподвижен и безмолвен, как статуя, и если бы я не знал, что он там, то ни за что не догадался бы о его присутствии. Он умел быть незаметным - это было частью его природы, частью того, чем он стал после обращения и последующей дрессировки. Его молочные, бледные глаза смотрели на дверь квартиры триста четыре с тем особым, холодным вниманием, которое появлялось у него каждый раз перед убийством. Он предвкушал. Он всегда предвкушал. Это была одна из тех черт, которые я ненавидел в нём и без которых, как я подозревал, он не был бы собой. — Он внутри, — прошелестел мой напарник одними губами, не издавая ни звука в голосовом диапазоне, доступном обычному человеческому уху. — Я чувствую его запах. Свежий. Он переодевается. Снимает пиджак. Вешает его на спинку стула. Достаёт из холодильника что-то. И это "что-то" пахнет колбасой. Он ест человеческую еду, хотя она для него безвкусна. Старается. Молодец. — Заткнись, — оборвал я его так же тихо. — Я сам знаю, что он делает. Твоё дело - страховать меня. Если что-то пойдёт не так - входишь. Если я справлюсь сам, значит ты остаёшься здесь. — Как скажешь, старший. – «Старший». Это обращение он использовал с самого начала, с того самого дня, когда я впервые сломил его волю и заставил подчиниться. Я никогда не просил его так меня называть. Он выбрал это слово сам, и в его устах оно звучало одновременно как проявление уважения и как извращённая, интимная насмешка. «Старший» - словно я был его командиром, его хозяином, его божеством. Словно он признавал мою власть над собой и одновременно напоминал мне о том, что эта власть на деле проклятие, которое мы делим на двоих. Я оттолкнулся от стены и подошёл к двери квартиры триста четыре. Обычная, ничем не примечательная дверь, обитая дешёвым коричневым дерматином, с потускневшей латунной цифрой «304», которая висела криво, потому что один из шурупов выпал ещё до того, как Сорокин здесь поселился. Я поднял руку и нажал на кнопку звонка - старого, советского ещё, с треснувшим пластмассовым корпусом. За дверью раздалась мелодичная, дребезжащая трель, а затем звук шагов. Мягких, осторожных, почти кошачьих. Дверь открылась, и на пороге появился Андрей Павлович Сорокин собственной персоной. Он был одет по-домашнему. Серый, слегка растянутый свитер с высоким горлом, который скрывал шею, и тёмные, бесформенные брюки, которые явно знавали лучшие времена. На ногах болталмсь старые, стоптанные тапочки с задниками. В руке он держал недоеденный бутерброд с колбасой, от которого шёл слабый, едва уловимый запах. Его очки в тонкой золотой оправе сидели на носу чуть криво, и он поправил их привычным, человеческим, почти рефлекторным жестом; указательным пальцем левой руки, аккуратно, без спешки. Именно этот жест чуть не заставил меня усомниться в своих выводах - настолько он был естественным, настолько человеческим, настолько настоящим. Но потом он поднял на меня глаза, и я увидел то, что пряталось за толстыми линзами. Тьму. Древнюю, холодную, голодную тьму, которая не имела ничего общего с человеческой душой. — О, здравствуйте, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, спокойно, даже приветливо. — Вы что-то хотели? Проходите, пожалуйста. У меня, правда, не убрано, но… — Здравствуй, Андрей Павлович, — перебил я, не двигаясь с места. — Я ненадолго. Хотел поговорить о квартплате. — О квартплате? — он моргнул, и на долю секунды его веки моргнули несинхронно, так как левое дёреулрсь чуть быстрее правого так, как будто какая-то внутренняя система дала кратковременный сбой. — А что с квартплатой? Я, кажется, всё оплатил вовремя. У меня и квитанция где-то есть. Подождите, я поищу. – Он повернулся ко мне спиной, делая шаг вглубь прихожей, и в этот момент я нанёс удар. Быстрый, точный, отработанный годами практики до автоматизма. Моя левая рука легла ему на плечо, удерживая на месте, а правая, с зажатым в ней ножом, описала короткую, экономную дугу, и лезвие вошло под подбородок. Если точнее то в мягкую, незащищённую ямку между челюстью и гортанью, туда, где у людей находится кадык, а у гулей, их первый позвонок. Который твари, обычно скрывают под человеческой плотью хребта. Острое лезвие вошло на всю длину, до самой гарды, и я почувствовал, как оно проходит сквозь плоть... не человеческую, нет, человеческая плоть сопротивляется иначе, я знаю. А потом резко натыкается на что-то твёрдое, похожее на хрящ, но более плотное, более упругое. Нервный узел. Центр их неестественной, извращённой нервной системы, который заменяет им и сердце, и мозг, и всё остальное. Сорокин или то, что называло себя Сорокиным, - издал неестественный звук. Не крик, не вопль, не стон, а нечто среднее, похожее на свист пара, вырывающегося из прохудившейся трубы. Его тело дёрнулось, попыталось вырваться, и на мгновение человеческая маска дала трещину. Кожа на скулах пошла рябью, словно поверхность воды, в которую бросили камень, черты лица поплыли, исказились, обнажая на долю секунды то, что пряталось под ними: провалы вместо глаз, бездонные, чёрные, лишённые век и ресниц; пасть, уходящую куда-то вглубь черепа, усеянную рядами игольчатых, полупрозрачных зубов, которые росли не только на челюстях, но и на нёбе, и на языке, и на внутренней стороне щёк. Тварь. Гуль. Один из тех, кто пожирает людей, а затем надевает их лица, как карнавальные маски, и живёт среди нас, притворяясь обычными, ничем не примечательными гражданами. Я с садистким удовольствием, провернул нож в ране, расширяя её, чувствуя, как серебро делает свою работу, а именно жжёт, разлагает внутренности, уничтожает ту тёмную материю, что заменяла гулю душу. Чёрная, маслянистая, воняющая гнилью и чем-то ещё, чему я никогда не мог подобрать названия, кровь хлынула из раны, заливая мои пальцы, рукоять ножа, пол под нашими ногами. Она была густой и тёплой. Слишком неестественно тёплой для существа, которое по всем законам природы должно быть холодным. Гуль захрипел, забился в конвульсиях, пытаясь перекинуться окончательно, принять свою истинную форму, но серебро уже делало своё дело - оно жгло его изнутри, разрывало связи между клетками, превращало его тело в нестабильную, распадающуюся массу. — Т-ты… — прохрипел он, и его голос был уже не голосом Сорокина. Он звучал низким, булькающим, многоголосым, словно говорило сразу несколько существ баритоном. — Т-ты… о-охотник… — Да, — ответил я, глядя ему прямо в его провалы-глаза. — Охотник. И ты знал, что этот день настанет. Рано или поздно. – Я выдернул из его тела нож. Резко, с силой, - и гуль рухнул на колени, а потом на бок, прямо на грязный, залитый его собственной чёрной кровью пол. Его тело дёргалось в агонии ещё несколько секунд. Нескончаемо долгих и мучительных, а потом затихло. Чёрная, маслянистая лужа растеклась по линолеуму прихожей, впитываясь в щели, оставляя несмываемые пятна. Запах усилился. И теперь воняло не только гнилью, но и палёной проводкой, и чем-то химическим, похожим на растворитель. Так всегда пахло, когда серебро вступало в реакцию с тёмной материей гулей. Едкий, выворачивающий наизнанку запах, к которому я так и не смог привыкнуть за все годы охоты. Я стоял над трупом, тяжело дыша, и смотрел, как он рассыпается. Медленно, неотвратимо, словно песок, утекающий сквозь пальцы. Чёрный пепел поднимался в воздух, кружился в свете тусклой лампочки, горевшей в прихожей, и оседал на пол, на стены, на мои ботинки. Через минуту от Андрея Павловича Сорокина, вернее, от того, что носило его имя последние три месяца, - не осталось ничего, кроме горстки пепла, лужи чёрной жижи и противного запаха. Я брезгливо вытер нож о рукав его серого, растянутого свитера. Тот ещё лежал на полу, не успев рассыпаться до конца. Ткань пропиталась чёрным, став в один миг тяжёлой и липкой субстанцией. Я поднял нож на уровень глаз, проверяя лезвие. Чистое, блестящее, без единого пятнышка. Серебро не тускнело от крови гулей, в отличие от человеческой. Ещё одно напоминание о том, что я имел дело с монстрами. — Он всё равно не был человеком, — раздался тихий, вкрадчивый голос у меня за спиной. — Я не обернулся. Я знал, что мой напарник стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди, и смотрит. Всегда смотрит. С этим своим тихим, благоговейным восторгом натуралиста, наблюдающего за редким, драгоценным видом насекомого. — Был когда-то, — ответил я, убирая нож в ножны на поясе. — До того, как его изменили. До того, как он встретил того, кто сделал это с ним. — Это ничего не меняет, — мой напарник шагнул в прихожую, обходя лужу чёрной крови, словно она была не более чем досадной помехой. — Ты не убил человека. Ты убил то, что заняло его место. Тварь, которая притворялась человеком. Тварь, которая, если бы ты её не остановил, рано или поздно убила бы кого-то ещё. Может быть, старушку с пятого этажа. Может быть, ту женщину со второго. Может быть, ребёнка. Почувствуй разницу, старший. — Конечно же разница была. Я знал это. Знал умом, знал опытом, знал всеми теми годами, что провёл на охоте. Но знание не помогало. Оно никогда не помогало. Потому что где-то в глубине души - той, что ещё оставалась живой, что ещё не была выжжена бесчисленными убийствами, я понимал: настоящий Сорокин, скорее всего, умирал в муках. Его держали, пока гуль высасывал его жизнь, его воспоминания, его личность, пока от него не осталась только пустая оболочка, которую можно было надеть, как костюм. И я не смог его спасти. Я пришёл сюда слишком поздно. Я всегда приходил слишком поздно. — Обыщи квартиру, — приказал я, отворачиваясь от лужи чёрной жижи. — Найди документы, письма, записи... В общем всё, что поможет установить, где он подцепил гулью заразу. Может быть, мы сможем отследить цепочку обращения. Может быть, найдём тех, кто ещё не перевёрнут до конца. — Принято, старший, — ответил мой напарник и скользнул вглубь квартиры. Бесшумно, почти не касаясь пола, словно тень, отделившаяся от другой тени. *** Я остался в прихожей, глядя на горстку пепла, которая когда-то была человеком по имени Андрей Павлович Сорокин. Потом перевёл взгляд на стену. Там, в дешёвой пластиковой рамке, висела фотография. На ней был запечатлён какой-то коллектив. Судя по всему, бухгалтерия той самой фирмы, торгующей канцелярскими товарами. Люди в строгих костюмах, с натянутыми, дежурными улыбками. И среди них стоял Сорокин. Настоящий Сорокин. Ещё живой, ещё не перевёрнутый. Он стоял с краю, чуть сутулясь, и улыбался робкой, неуверенной улыбкой человека, который не привык к вниманию. Я смотрел на эту улыбку и думал о том, что никто из этих людей так и не узнает, что случилось с их коллегой. Что он просто исчез. Тихо, незаметно, как и жил. Что его место занял безжалостный монстр, который несколько месяцев ходил среди них, притворяясь их другом, их сослуживцем, их знакомым, и никто ничего не заметил. — Старший, — позвал мой напарник из глубины квартиры, и его голос прозвучал странно, напряжённо, почти встревоженно. — Тебе нужно это увидеть. — Я оторвался от фотографии и пошёл на голос. Квартира Сорокина была типичной квартирой одинокого, немолодого человека. Тесная, загромождённая старой, рассохшейся мебелью, пропахшая пылью и одиночеством. На полках стояли фарфоровые слоники. Старая коллекция, занимавшая целую стену в гостиной. Маленькие, средние, большие, с поднятыми хоботами и опущенными, белые, голубые, розовые. Все они смотрели на меня своими нарисованными глазками с выражением немого, фарфорового ужаса, словно знали, что произошло в этой квартире совсем недавно, но не могли рассказать. Я прошёл мимо них, подавляя желание отвернуться, и вошёл в спальню. Мой напарник стоял у открытого шкафа, держа в руках потрёпанный, кожаный ежедневник. Его лицо, обычно бесстрастное, как маска, сейчас выражало что-то похожее на озабоченность. — Что там? — спросил я, подходя ближе. — Список, — ответил он, протягивая мне ежедневник. — Посмотри сам. — Я взял книжицу и открыл на заложенной странице. Почерк был мелким, убористым, явно принадлежавшим человеку аккуратному и педантичному. Но не это привлекло моё внимание. Содержание. Это был список имён. Мужских и женских. И рядом с каждым именем стояла дата. Первая дата, была написана примерно три месяца назад, вскоре после того, как Сорокин, по моим прикидкам, был перевёрнут. Последняя, была датирована сегодняшним числом. Напротив последнего имени, написанного ещё не до конца. Чернила были свежими, блестящими. Всего в списке значилось восемнадцать имён, и возле каждого стояла пометка - короткая, из одного-двух слов, сделанная тем же убористым почерком. «Подъезд». «Парк». «Супермаркет». «Автобус». «Работа». «Кафе». — Это его жертвы, — тихо сказал я, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Те, кого он обратил. И те, кого он заразил. Восемнадцать человек за три месяца. — Не просто обратил, — поправил меня напарник, заглядывая в ежедневник через моё плечо. — Смотри: возле каждого имени есть место. Место, где он их встретил. Он вёл учёт. Как бухгалтер. Приход - расход. Дебет - кредит. Восемнадцать бедных душ. — Я перевернул страницу. Там были адреса. Домашние адреса, рабочие адреса, номера телефонов. Сорокин или тот, кто занял его место, методично, с бухгалтерской дотошностью, собирал информацию о своих жертвах, планируя, возможно, новые обращения, а возможно: просто составлял базу данных для кого-то ещё. Для того, кто стоял над ним. Для того, кто создал его самого. — Боже мой, — сказал я, почти уже шёпотом, закрывая ежедневник. — Это целая сеть. Он был не одиночкой. Он был частью чего-то большего. Чего-то организованного. — И все восемнадцать человек всё ещё на свободе, — добавил мой напарник, и его голос прозвучал почти весело. — Если только кто-то ещё не охотится на них параллельно с нами. Но что-то мне подсказывает, что это не так. Что-то мне подсказывает, что у нас впереди много работы, старший. — Я убрал ежедневник во внутренний карман плаща и оглядел спальню. Обычная комната одинокого человека: узкая кровать, заправленная серым, выцветшим покрывалом; старая тумбочка с лампой и стопкой книг; потёртый ковёр на полу. Всё это выглядело таким обычным, таким невинным, что трудно было поверить, что здесь, в этой комнате, жил монстр. — Уходим, — сказал я, направляясь к выходу. — Нужно будет вернуться сюда завтра, при свете дня, и обыскать всё тщательнее. А пока - домой. Нужно изучить список. Нужно понять, с чего начинать поиски. — Как скажешь, старший. — Мы вышли из квартиры, оставив дверь приоткрытой, потому что пришлось ломать замок, когда я выбивал дверь плечом, входя внутрь, и теперь она болталась на одной петле, тихо поскрипывая на сквозняке. Я знал, что скоро соседи заметят пропажу, и вызовут полицию, и тогда начнутся те самые вопросы, на которые никогда не хочется отвечать. Но к тому моменту, надеюсь, мы уже будем далеко отсюда, и следы наши затеряются, и квартира триста четыре станет просто ещё одной строчкой в печально-полицейской статистике: «пропавший без вести», «нераскрытое дело», «глухарь». Обычная история для города, в котором монстры живут среди людей. *** На лестничной клетке было всё так же тихо. Соседка со второго этажа всё ещё смотрела телевизор. Теперь там шла какая-то вечерняя передача, судя по обрывкам музыки и смеха. Радио на пятом этаже замолчало. Где-то далеко, за стенами дома, проехала машина, и звук её мотора постепенно растворился в тишине. Я поднял воротник плаща, пряча лицо от гипотетических свидетелей, и начал спускаться по лестнице. Мой напарник следовал за мной. Бесшумный и невидимый, как всегда. — Старший, — позвал он, когда мы вышли на улицу и вдохнули холодный, сырой ночной воздух. — Что? — Тот, кто создал его, всё ещё там. Тот, кто стоит на вершине этого говна! Мы найдём его? — Я остановился под фонарём, глядя на мокрый асфальт, на отражения жёлтых огней в лужах, на тени, которые прятались в подворотнях. — Найдём, — ответил я, хотя сам не был до конца уверен. — Рано или поздно. Мы всегда находим тех, кого нужно. — Хорошо, — сказал он, и в его голосе прозвучала странная, почти детская удовлетворённость. — Я хочу увидеть его лицо. Лицо того, кто создаёт таких, как я. — Я ничего не ответил. Я просто пошёл дальше, чувствуя в кармане тяжесть ежедневника с восемнадцатью именами, каждое из которых было чьей-то жизнью, чьей-то смертью, чьим-то превращением. Где-то в этом городе, среди миллионов ничего не подозревающих людей, прятались монстры. И мы были единственными, кто мог их остановить. Мы - охотник и его ручной гуль. Мы - два чудовища, которые охотились на других чудовищ. Мы - единственное, что стояло между тьмой и теми, кто о ней даже не догадывался. И эта мысль: тяжёлая, холодная, невыносимая - была единственным, что удерживало меня на ногах. Единственным, что заставляло меня идти вперёд, несмотря ни на что.