История охотника. Я и мой верный друг - Гуль

Дождь шёл уже третьи сутки подряд. Мелкий, противный, пронизывающий до самых костей, и город, казалось, съёжился под его бесконечной, монотонной дробью, словно старый, промокший пёс, забившийся в конуру. Улицы опустели, прохожие попрятались по домам и кафе, а те немногие, кому всё же приходилось выходить наружу, передвигались короткими, торопливыми перебежками, вжимая головы в плечи и прикрываясь зонтами, которые то и дело выворачивало порывами холодного, пронизывающего ветра. Ветер этот задувал в переулки, заставляя вывески жалобно скрипеть на ржавых петлях, гнал по асфальту опавшие листья и обрывки газет, трепал полы плащей и забирался под одежду липкими, ледяными пальцами. Фонари горели тускло, словно тоже замёрзли, и их жёлтый, болезненный свет расплывался в лужах мутными, дрожащими пятнами, похожими на разлитый яичный желток. Асфальт блестел, отражая огни витрин и фар проезжавших машин, и в этом блеске было что-то неестественное, почти сюрреалистическое, словно весь город превратился в одну огромную, мокрую декорацию, за которой пряталось нечто тёмное, голодное и бесконечно терпеливое. Идеальная ночь для охоты. Идеальная ночь для тех, кто охотится на людей, притворяясь беспомощной жертвой. И идеальная ночь для тех, кто охотится на этих охотников. Прошло три дня с тех пор, как мы нашли ежедневник Сорокина с его списком из восемнадцати имён. Три дня кропотливой, выматывающей работы, от которой ныли глаза, гудела голова и ломило спину: проверка адресов, слежка, сбор информации, бесконечные часы ожидания в промозглых подворотнях и прокуренных автомобилях, припаркованных в тени старых дворов. Мы работали методично, как и всегда, разделяя обязанности с той молчаливой, почти телепатической синхронностью, которая вырабатывается у людей или не совсем людей, - проведших вместе много лет. Мой напарник брал на себя ночные наблюдения, пользуясь своей способностью видеть в темноте, передвигаться бесшумно и оставаться незамеченным даже в пустом, открытом пространстве, а я занимался дневной разведкой: опрашивал соседей под благовидными предлогами, проверял базы данных через свои старые связи в полицейском управлении, искал закономерности, сопоставлял факты, выстраивал цепочки. Из восемнадцати имён семь оказались фальшивыми. Вымышленные люди, записанные в список для отвода глаз, для запутывания следов или по какой-то иной, неясной пока причине, которую нам ещё предстояло выяснить. Ещё пятерых мы нашли мёртвыми. Их тела обнаружили в разное время в разных частях города, и полиция, не обладавшая нашими знаниями о мире сверхъестественного, списала всё на череду не связанных между собой самоубийств, закрыла дела и убрала папки в архив. Четыре человека пропали без вести - просто исчезли, растворились в городском тумане, словно их никогда не существовало, и никто не знал, где они, живы ли они вообще и остались ли они людьми. И только двое оставались живыми, активными и, судя по всему, не подозревали о том, что носят в себе семя тьмы, готовое прорасти в любой момент, как мина замедленного действия. Первой в нашем списке на устранение стояла Елена Валерьевна Кротова, двадцати трёх лет, продавец-консультант в книжном магазине «Слово» на Невском проспекте. Уютном, старомодном заведении с высокими потолками, деревянными стеллажами и запахом бумажной пыли, который, казалось, въелся в самые стены. Согласно записям Сорокина, она была обращена почти три месяца назад - одна из первых его жертв, и с тех пор вела обычную, ничем не примечательную жизнь: работа, дом, редкие встречи с подругами в недорогих кафе, походы в кинотеатр «Аврора» по выходным, прогулки в Летнем саду, когда позволяла погода. Никто не замечал в ней странностей, никто не бил тревогу, никто не подозревал, что милая, застенчивая Леночка, которая так любит французскую поэзию, особенно Бодлера и Верлена. А так же старые фильмы с Одри Хепбёрн и тёплый латте с корицей, на самом деле уже не совсем человек. А может быть, и совсем не человек. Мы не знали этого точно, пока не увидели её своими глазами, пока не пронаблюдали за ней три бесконечно долгих вечера подряд, фиксируя каждое её движение, каждый жест, каждую мельчайшую деталь поведения, которая могла выдать её истинную природу. Первое, что меня насторожило, это её маршруты домой. Она никогда не ходила одной дорогой дважды. Словно знала, что за ней могут следить. Словно чувствовала опасность. Или словно сама выбирала пути, удобные для засады. Второе были её глаза. Я заметил это на второй день наблюдения, когда случайно столкнулся с ней в дверях книжного магазина, извинился, придержал дверь. Она подняла на меня взгляд. Вежливый, мимолётный, и на долю секунды мне показалось, что её зрачки были не круглыми, а вертикальными, как у кошки, которая заметила добычу. Но это могло быть обманом зрения, игрой теней, усталостью моих собственных глаз. Третье: и самое главное - её реакция на случайных прохожих. Она не просто смотрела на них. Она их оценивала. Взвешивала. Сортировала. Как мясник сортирует туши: этот слишком старый, этот слишком тощий, этот слишком подозрительный, а вот этот - в самый раз. Я видел этот взгляд сотни раз. Я знал его слишком хорошо. Так смотрят гули, когда выбирают жертву. Сегодня был четвёртый вечер. Четвёртый день наблюдения. И сегодня мы должны были действовать. *** Она стояла под фонарём на углу узкого, тёмного переулка, который соединял две оживлённые улицы. Невский проспект и Садовую. Но сам по себе был пуст и безлюден в этот поздний час. Переулок этот носил неофициальное название «Пьяный», потому что в нём часто собирались любители дешёвого алкоголя, чтобы распить бутылку-другую вдали от глаз полиции. И имел дурную славу даже среди местных жителей, которые обходили его стороной после наступления темноты. Узкие, облезлые стены старых доходных домов нависали над ним, смыкаясь где-то высоко вверху, отчего даже в ясный день здесь царил полумрак, а ночью становилось совсем темно - так темно, что собственной вытянутой руки не разглядеть. Из подворотен тянуло гнилью, мочой и чем-то сладковатым, приторным, чему я не сразу нашёл название, а потом понял: так пахнет падаль. Старая, разлагающаяся падаль, до которой никому нет дела. Дождь стекал по её лицу, по спутанным тёмным волосам, которые тяжелыми, мокрыми прядями облепили бледные щёки и шею, по изодранному, лёгкому не по погоде плащу, который явно знавал лучшие времена и теперь висел на её худых плечах бесформенной, отсыревшей тряпкой. Плащ был тёмно-синим, некогда элегантным, но теперь - с оторванным наполовину поясом, с потёртыми обшлагами рукавов и с тёмным, бурым пятном на левом боку, которое она, очевидно, пыталась отстирать, но не смогла до конца. На вид ей было лет двадцать, не больше, худенькая, изящная, почти прозрачная в своей бледности, с тонкими, изящными запястьями, которые торчали из рукавов плаща, как хрупкие веточки. Её лицо - бледное, измождённое, с острыми, выступающими скулами и тёмными кругами вокруг глаз, несло на себе печать то ли болезни, то ли недоедания, то ли того и другого сразу. На этом лице застыло выражение потерянности, страха и какой-то почти детской беспомощности, которое могло бы растрогать кого угодно. Мне на минуту показалось, что оно могло растрогать и самого чёрствого, циничного прохожего. Она дрожала мелкой, непрекращающейся дрожью, которая сотрясала всё её тело, и её глаза, огромные, тёмные, обведённые тенями не то от усталости, не то от природы, не то от той тьмы, что поселилась внутри, растерянно бегали по сторонам, словно она искала кого-то, кто мог бы ей помочь. Она переминалась с ноги на ногу, обхватив себя руками за плечи, и её губы, синеватые от холода - едва заметно шевелились, словно она шептала какую-то молитву или заклинание. Идеальная приманка. Идеальная маска. Идеальная ловушка для любого, кто окажется достаточно наивным, достаточно сердобольным или достаточно пьяным, чтобы остановиться и спросить, в чём дело, не нужна ли помощь, не проводить ли до дома. Я наблюдал за ней из подворотни напротив уже около получаса; с половины одиннадцатого вечера, стоя в густой, почти осязаемой тени старой, покосившейся арки, куда не доставал свет фонарей. Капли дождя барабанили по каменному своду над моей головой, срывались вниз и разбивались о мои плечи, стекали по воротнику плаща за шиворот, и я чувствовал, как холодная вода прокладывает дорожки по позвоночнику. Мой плащ промок насквозь ещё в первые десять минут, волосы прилипли ко лбу холодными, мокрыми прядями, а в ботинках хлюпала вода при каждом движении, но я не обращал на это внимания. Я привык к дискомфорту. Охота на гулей вообще была занятием, в котором комфорт являлся непозволительной роскошью, чем-то из области фантастики, либо ты готов мёрзнуть, мокнуть, голодать и не спать сутками, либо ты становишься добычей. Я выбрал первое. Много лет назад выбрал. Мой напарник стоял где-то позади, растворившись в темноте арки настолько полно, что даже я, знавший его много лет, чувствовавший его присутствие каким-то особым, почти животным чутьём, не мог точно сказать, где именно он находится. Он ждал сигнала. Он всегда ждал сигнала, и его терпение было поистине нечеловеческим - в прямом смысле этого слова. Он мог стоять неподвижно часами, не шевелясь, не дыша, не моргая, и единственным признаком того, что он жив, был слабый, мерцающий свет в глубине его молочных, бледных глаз. За те полчаса, что я стоял в подворотне, к Кротовой подошли трое. Первым был пожилой мужчина с собакой. Мелкой, трясущейся, вечно лающей болонкой по кличке Жужа, судя по обрывкам команд, которые мужчина выкрикивал сквозь шум дождя. Болонка, почуяв гуля за десяток метров, начала истошно, надрывно лаять, рваться с поводка, захлёбываясь собственным визгом. Её глаза - крошечные, чёрные, буквально вылезали из орбит от ужаса. Животные всегда чувствуют их первыми. Их инстинкты не притуплены цивилизацией, не заглушены логикой и рациональным мышлением. Они чуют тьму, скрытую под человеческой маской, и реагируют на неё с тем первобытным, неконтролируемым страхом, который древнее самого человечества. Мужчина седой, сутулый, в старомодном, давно вышедшем из моды пальто и смешной клетчатой кепке, извинился перед Кротовой, оттащил собаку, бормоча что-то о глупой, нервной твари, которая лает на всё подряд, на каждый фонарный столб, на каждую тень, и скрылся в глубине переулка, не подозревая, что его питомица только что спасла ему жизнь. Вторым был подвыпивший студент лет двадцати, в расстёгнутой, несмотря на дождь, куртке, из-под которой виднелась футболка с логотипом какой-то рок-группы. Он вышел из бара на Садовой, пошатываясь, насвистывая что-то фальшивое и размахивая руками в такт своей внутренней, пьяной мелодии. Заметив Кротову, он остановился, икнул, широко улыбнулся и предложил проводить её до дома - галантно, как ему, вероятно, казалось, но на деле вышло скорее комично, потому что язык у него заплетался, и половину слов он проглатывал. Она отказалась слишком вежливо, слишком быстро, слишком правильно. Настоящая девушка в такой ситуации либо согласилась бы, потому что одной идти по тёмному переулку действительно страшно, либо испугалась бы пьяного незнакомца, либо разозлилась бы на его навязчивость. Она же отреагировала так, как реагирует машина, запрограммированная на отказ, с идеально откалиброванной дозой благодарности и твёрдости. Студент пожал плечами, явно не слишком расстроенный, и побрёл дальше, продолжая насвистывать. Ему повезло. Если бы он настоял, если бы он попытался взять её за руку или пойти следом, он бы не дожил до утра. Я был в этом уверен. Третьим был парень лет двадцати пяти, высокий, плечистый, в дорогом, явно брендовом пальто из тёмно-серого кашемира и с дорогим кожаным портфелем в руке. Явно офисный работник, задержавшийся допоздна на совещании или над квартальным отчётом. Он шёл быстрым, уверенным шагом, но, заметив одинокую, дрожащую девушку под фонарём, замедлился, остановился, прищурился. На его лице отразилась внутренняя борьба - между желанием помочь и нежеланием ввязываться в чужие проблемы поздней ночью в опасном районе. Желание помочь победило. Он подошёл ближе, наклонился, и задал вопрос, но я не расслышал слов, но по его жестам, по его обеспокоенному лицу понял, что он спрашивает, всё ли в порядке, не нужна ли помощь, не вызвать ли такси. Она всхлипнула, потянулась к нему, и в её глазах блеснули слёзы. Настоящие, мокрые, дрожащие на ресницах, и её рука легла на его предплечье с той особой, беззащитной доверчивостью, которая заставляет мужчин чувствовать себя сильными, нужными, благородными. Я вышел из тени. — Извините, — сказал я, подходя к ним быстрым, уверенным шагом. Мои ботинки глухо стучали по мокрому асфальту, и звук этот эхом отражался от кирпичных стен, заметался по переулку, словно вспугнутая птица. — Это моя сестра. У неё небольшие проблемы со здоровьем. Я сам о ней позабочусь. Спасибо, что остановились. — Парень в пальто обернулся ко мне, и на его лице отразилась целая гамма чувств: сперва удивление, потом облегчение. Искреннее, нескрываемое, почти радостное, а потом лёгкое смущение, словно его застали за чем-то неприличным. Он не хотел ввязываться в это дело. Он просто не смог пройти мимо плачущей девушки, потому что был хорошим человеком, воспитанным в традициях старомодного джентльменства, но теперь, когда появился кто-то другой, кто готов был взять ответственность на себя, он с радостью отступил в сторону. — А, ну, тогда ладно, — пробормотал он, поправляя воротник пальто и перехватывая портфель поудобнее. — Вы это… берегите её. Нехорошо девушке одной в такой дождь. И в таком районе. Тут, говорят, небезопасно по ночам. — Обязательно, — ответил я, растягивая губы в улыбке, которая, я знал, выглядела не слишком дружелюбно, скорее - как оскал. — Спасибо за заботу. Вы очень добры. — Парень ушёл быстрым шагом, не оглядываясь, и вскоре его фигура - высокая, тёмная, с развевающимися полами дорогого пальто, растворилась в пелене дождя, в жёлтом мареве фонарей, в ночной тишине. Я остался наедине с Кротовой. Мы стояли друг напротив друга. Охотник и гуль, и дождь гулко барабанил по асфальту, по крышам, по мусорным бакам, отсчитывая секунды до того, что должно было произойти. — Зачем ты это сделал? — спросила она, и её голос изменился. Ожидаемо исчезла дрожь. Та самая, заученная, идеально отрепетированная дрожь, которая должна была вызывать сочувствие. Исчезла беспомощность. Исчез страх. Вместо них появилось что-то холодное, острое, почти хищное, как лезвие ножа, спрятанного в рукаве. — Он был моим. Я его уже почти взяла. Ещё минута, и он согласился бы проводить меня до дома. Ещё две минуты, и он был бы мёртв! Ты украл у меня добычу! — Её голос, ещё минуту назад тонкий и жалобный, теперь звучал низко, груздно, с той особой вибрирующей интонацией, которая заставляет волосы на затылке вставать дыбом. Это был голос не хрупкой жертвы. Это был голос дикого хищника, который только что упустил свой ужин и теперь раздумывает, не съесть ли того, кто ему помешал. — Знаю, — сказал я, не сводя с неё глаз и медленно, почти незаметно опуская правую руку в карман плаща, где лежал нож. — Именно поэтому я и вмешался. — Она улыбнулась. Медленно, лениво, словно большая, сытая кошка, которая заметила мышь и раздумывает, стоит ли тратить на неё силы. Её зубы блеснули в свете фонаря - ровные, белые, красивые, и на долю секунды мне показалось, что они стали чуть длиннее, чуть острее, чем должны быть у обычного человека. Клыки заострились, резцы вытянулись, и весь её рот приобрёл то неуловимое сходство с пастью рептилии, которое проявляется у гулей в моменты опасности или голода. Иллюзия? Игра света? Или её маска начала давать трещину в буквальном смысле этого слова? — Так ты из этих, — протянула она, чуть склонив голову набок. Этот жест простой, почти детский, выглядел на ней жутко, неестественно, потому что она склонила голову под углом, на который человеческая шея не способна. — Охотник. Надо же. Я думала, вы все вымерли. Как динозавры. Или как честные политики. Как мамонты в ледниковый период. — Мы живучие, — ответил я, чувствуя, как пальцы смыкаются на рукояти ножа. — Очень живучие. Гораздо живучее, чем принято считать. — И что теперь? — она сделала шаг ко мне, и в этом шаге было что-то танцующее, что-то завораживающее, что-то от кобры, которая раскачивается перед броском. Её бёдра качнулись, плечи развернулись, мокрый плащ взметнулся, открывая на мгновение её фигуру - худую, угловатую, но в то же время гибкую, словно ивовый прут. — Ты убьёшь меня? Прямо здесь? Прямо посреди улицы? А если кто-то увидит, м? А если кто-то вызовет полицию? Ты же не хочешь объяснять стражам порядка, почему ты зарезал безобидную продавщицу книжного магазина, которая ничего тебе не сделала... Которая просто стояла под дождём и ждала, пока он закончится? — Здесь никого нет, — возразил я, обводя свободной рукой переулок, залитый дождём и тьмой. — Ты сама выбрала это место. Ты сама позаботилась о том, чтобы свидетелей не было. Ты охотилась здесь не первый раз, верно? Это твоё место. Твоя территория. Твой охотничий участок. — Её улыбка стала шире, обнажив дёсны. Бледные, бескровные, неестественно гладкие, без той здоровой, розовой влажности, которая свойственна человеческой плоти. — Третий, — призналась она, и в её голосе прозвучала гордость. Та особая, извращённая гордость, с которой серийный убийца рассказывает о своих жертвах. — Двоих я уже взяла. Они были такие… вкусные. Особенно первый. Мужчина лет сорока, в дорогом костюме, с золотыми часами на запястье. Он думал, что я проститутка. Представляешь? Он сам подошёл ко мне. Сам предложил деньги. Сам повёл меня в этот самый переулок, чтобы «уединиться». Он так кричал, когда понял, что я не та, за кого себя выдаю. Так умолял. Так плакал. Он предлагал мне всё, что у него было, - деньги, часы, машину, квартиру, только бы я его отпустила. Это было прекрасно. Это было самое прекрасное, что я когда-либо испытывала. — Она говорила об этом с жадным, сладким упоением, которое обычно наблюдалось у многих гулей. Убийство для них было не просто способом пропитания. Оно было искусством. Религией. Наркотиком. Высшей формой наслаждения, недоступной человеческому разуму. И слушать это было невыносимо. — Третий, — повторил я, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, холодная ярость. Та самая, которая всегда предшествовала убийству. — Ты убила двоих. Ты, которая когда-то была человеком. Ты, которая помнила, каково это - чувствовать боль, страх, надежду, любовь. Ты убила их всех! Не ради пропитания. Не ради выживания. А ради удовольствия! — Я не убивала, — она покачала головой, и её мокрые волосы хлестнули по щекам, оставляя на бледной коже розовые полосы. — Я освободила их души. Ты не понимаешь, охотник. Ты думаешь, что мы - монстры. Ты думаешь, что мы самое настоящее зло. Но мы это следующая ступень. Мы - эволюция. За нами будущее. А вы, люди, - вы просто корм. Вы просто отработанный материал. Вы просто переходная форма, которая должна отмереть, как отмерли неандертальцы, как отмерли австралопитеки. Мы - венец творения, а не вы. И когда-нибудь ты это поймёшь. Жаль только, что к тому моменту ты уже будешь мёртв. — Ты говоришь это так, будто это звучит логично, — сказал я, сжимая рукоять ножа. — Будто заучила наизусть. Тебя научил этому тот, кто тебя обратил? Тот, кто сделал это с тобой? Или ты сама придумала себе это оправдание, чтобы не сходить с ума от осознания того, во что ты превратилась? — Она рассмеялась. Резко, лающе, и в этом смехе не было ничего человеческого. Это был смех гиены, смех ворона, смех существа, которое забыло, что значит смеяться от радости. — Ты ничего не знаешь, — прошипела она, и её лицо пошло трещинами. В буквальном смысле. Человеческая маска сползала, словно старая, потрескавшаяся штукатурка с фасада заброшенного дома, обнажая то, что пряталось под ней. Кожа на скулах лопнула, разошлась в стороны, и из-под неё проступило нечто серое, чешуйчатое, влажно блестевшее в тусклом свете фонаря. Глаза провалились вглубь черепа, превратившись в бездонные, чёрные колодцы, лишённые белков и зрачков, и в этих колодцах клубилась тьма. Живая, голодная, бесконечно древняя. Рот разорвался, растянувшись от уха до уха, обнажив пасть, уходящую куда-то вглубь, в самое горло, усеянную рядами игольчатых, полупрозрачных зубов, которые росли не только на челюстях, но и на нёбе, и на языке, и на внутренней стороне щёк. Её пальцы, ещё секунду назад тонкие и изящные, удлинились, превратились в суставчатые, покрытые костяными наростами когти, которые оставляли царапины на асфальте при каждом движении. Она больше не была Еленой Кротовой. Она была гуль. Истинный, обнажившийся, готовый убивать. — Ты ничего не знаешь о том, что значит быть нами! — закричала она, и её голос изменился окончательно, став многоголосым, булькающим, словно говорило сразу несколько существ. — Ты не знаешь, каково это чувствовать вечный голод! Настоящий голод! Не ваш жалкий человеческий голод, который можно утолить куском хлеба! А голод, который грызёт тебя изнутри каждую секунду, каждое мгновение, который не даёт спать, не даёт думать, не даёт существовать! Голод, который можно утолить только одним способом! — Она бросилась на меня. Движение было настолько быстрым, что человеческий глаз не успел бы его зафиксировать. Одна секунда и она уже стояла в трёх метрах от меня. А ещё через несколько секунд, она уже была в воздухе, летя прямо на меня, вытянув вперёд когтистые лапы и разинув пасть, из которой капала чёрная, едкая слюна. Я успел выхватить нож, но блокировать удар не успевал, уж больно быстра тварь, и слишком сильна... И слишком разъярена. А вот мой напарник, в отличии от меня - успел. Он обрушился на неё сверху. Беззвучно, словно сгусток тьмы, обретший плоть, словно ангел смерти, падающий с небес. Он приземлился прямо ей на плечи, используя инерцию падения, чтобы повалить её на мокрый асфальт. Удар был такой силы, что брызги разлетелись во все стороны, а тело Кротовой впечаталось в асфальт с глухим, влажным хрустом, какой издаёт ломающаяся кость. Его серебряные клинки блеснули в тусклом свете фонаря, описав короткую, смертоносную дугу, нацеленную ей в шею - туда, где у гулей проходит спинной мозг, соединяющий голову с центральным нервным узлом. Но Кротова оказалась быстрее. Гораздо быстрее, чем мы ожидали. Она извернулась с неестественной, нечеловеческой гибкостью - такой, какой не обладают даже самые тренированные гимнасты, выскользнула из-под него, оставляя в его руках клочья своего плаща и лоскуты собственной кожи, которая сходила с неё, словно старая, отмершая чешуя. Откатившись в сторону, она вскочила на ноги одним текучим, лишённым суставных ограничений движением и зашипела долгим, протяжным звуком, похожим на свист пара, вырывающегося из прохудившегося котла, на шипение змеи, на скрежет металла о металл. Мой напарник поднялся медленно, поигрывая клинками. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но я видел, как напряжены мышцы его плеч, как вздулись вены на его шее - чёрные, не красные, и как расширились его зрачки, заполняя почти всю радужку. Он был готов к бою. Он ждал этого боя. Он предвкушал его. — Она сильнее, чем мы думали, — сказал он, не глядя на меня. — Она убила не двоих, старший. Посмотри на её ауру. Она убила гораздо больше, чем говорит! — И я посмотрел, но не глазами, а тем особым, внутренним зрением, которому меня научил мой наставник много лет назад. И то, что я увидел, заставило меня похолодеть. Аура Кротовой была не просто тёмной. Она была чёрной, как смола, как беззвёздная ночь, как глубина океанской впадины. В ней клубились тени - не одна, не две, а много. Всё это были тени её жертв, чьи души она поглотила и не успела до конца переварить. Их было не меньше десятка. Может быть, больше. Она лгала. Она лгала с самого начала. Она не была жертвой. Она была хищником - одним из самых опасных, с какими мне приходилось сталкиваться. — Десяток, — выдохнул я, перехватывая нож поудобнее. — Минимум десяток. Она не просто гуль. Она - серийный убийца ещё с тех времён, когда была человеком. Я должен был догадаться. — Ты и догадался, — спокойно ответил мой напарник. — Ты просто позволил ей говорить, чтобы выиграть время. — И это было ужасной правдой. Я знал, что она не та, за кого себя выдаёт, с того самого момента, как увидел её ауру. Я просто хотел услышать её версию. Хотел понять, как мыслят такие, как она. Хотел найти в ней хоть что-то человеческое, за что можно было бы зацепиться. И не нашёл. — Убейте меня, если сможете! — расхохоталась Кротова, и её многоголосый смех разнёсся по переулку, отражаясь от мокрых кирпичных стен, наслаиваясь сам на себя, создавая жуткую, диссонирующую какофонию. — Многие пытались! Многие охотники приходили за мной! И все они мертвы! Все до единого! — Она бросилась в атаку одновременно на нас обоих. С той скоростью, которая была недоступна человеческому восприятию. Её когти рассекали воздух, оставляя за собой мерцающие, серебристые дуги от дождя, что при столкновением с ними, разлетались в разные стороны, не успевая коснуться земли. Её пасть клацала, выплёвывая чёрную, едкую слюну, которая, попадая на асфальт, прожигала в нём крошечные, дымящиеся кратеры. Она дралась с яростью загнанного в угол зверя, но в то же время, и с холодным, расчётливым мастерством опытного убийцы. Она знала, куда бить. Она знала, как уворачиваться. Она знала наши слабые места. Ну или думала, что знает. Мы с напарником действовали синхронно. Так, как умели только мы. Я атаковал слева, целясь ножом в её нервный узел. Он заходил справа, целясь клинками в шею. Она блокировала мои удары своими когтями - сталь звенела о костяные наросты, высекая искры, и одновременно уворачивалась от его клинков, изгибаясь так, как не изгибается ни одно живое существо. Это был танец. Смертельный, завораживающий, полный грации и жестокости. Танец трёх существ, двое из которых были людьми лишь наполовину, а третья не была человеком вовсе. — Ты! — прошипела она, обращаясь к моему напарнику. — Ты такой же, как я! Ты - гуль! Почему ты сражаешься на стороне человека?! Почему ты защищаешь его?! Он же использует тебя! Он же держит тебя на цепи, как собаку! Присоединяйся ко мне! Вместе мы убьём его! Вместе мы будем свободны! — Я уже свободен, — ответил тот, и в его голосе прозвучала сталь. — Свободнее, чем ты когда-либо будешь. Потому что я добровольно выбрал свою цепь. А ты - нет. — Он сделал выпад. Быстрый, как молния, и один из его клинков вонзился ей прямо в плечо. Серебро зашипело, соприкасаясь с гульей плотью, и Кротова взвыла от боли. Настоящей, невыносимой боли, которую серебро причиняет их роду. Из раны хлынула чёрная, маслянистая кровь, заливая её и без того изорванный плащ. Она отшатнулась, вырывая клинок из своего плеча, и на мгновение потеряла равновесие. Этого мгновения мне хватило с головой. Я бросился вперёд, сокращая дистанцию до нуля, и вонзил свой нож ей в грудь - туда, где у гулей находится центральный нервный узел, заменяющий им сердце и мозг одновременно. Лезвие вошло по самую гарду, пронзая плотную, упругую ткань, которая не была ни мышцей, ни органом в человеческом понимании, а чем-то средним: чем-то, что напоминало спрессованную тьму. Чёрная кровь хлынула на мои пальцы, горячая и вязкая, на рукоять ножа, на асфальт под нашими ногами. Я провернул лезвие в ране, расширяя её, позволяя серебру проникнуть глубже, достичь самых дальних уголков её извращённой нервной системы. Она издала высокий вопль. Слишком пронзительный, нечеловеческий, который разнёсся по переулку, отразился от стен, взлетел в ночное небо и затерялся в шуме дождя. Её тело начало рассыпаться прямо у меня в руках: кожа пошла пузырями, словно закипающая смола, кости затрещали, разламываясь на куски с сухим, деревянным звуком, плоть превратилась в чёрный, жирный пепел, который поднимался в воздух, кружился, словно рой скопических насекомых, и оседал на мокрый асфальт, на мои ботинки, на мои плечи, на мои волосы. — Я… не… хотела… — прошептала она, и на долю секунды её лицо снова стало человеческим. Тем самым лицом молодой, испуганной девушки, которая когда-то любила французскую поэзию и старые фильмы с Одри Хепбёрн. — Я не хотела становиться такой. Он… он заставил меня. Сделал это со мной. А потом я уже не могла остановиться. Голод. Ты не знаешь, что такое голод. — Знаю, — ответил я, глядя ей в глаза. — Знаю лучше, чем ты думаешь. — И это была правда. Я знал голод. Не тот голод, о котором говорила она. Не тот голод гуля, требующий человеческой плоти, но голод иного рода. Голод по смыслу. Голод по искуплению. Голод по чему-то, что заполнило бы пустоту внутри. Ту самую пустоту, которая заставляла меня охотиться на монстров год за годом, десятилетие за десятилетием, не надеясь на награду, не ожидая благодарности. Тактильный голод, который можно было утолить только одним способом - прикосновением моего напарника, его холодных, гладких пальцев к моей коже. Голод по смерти, который просыпался во мне каждое утро и затихал только после первой стопки джина. Кротова посмотрела на меня, и в её глазах, на мгновение снова человеческих, тёмно-карих, почти чёрных, мелькнуло что-то похожее на понимание. А потом её тело рассыпалось окончательно. Через минуту от Елены Валерьевны Кротовой, продавца-консультанта книжного магазина «Слово» на Невском проспекте, не осталось ничего, кроме горстки пепла, который дождь тут же начал смывать в сточную решётку, и лёгкого, едва уловимого запаха. Но не смерти, нет, а чего-то другого. Чего-то, что я не мог назвать. Чего-то похожего на духи́, которыми она, наверное, пользовалась, когда ещё была человеком. Лаванда? Жасмин? Ландыш? Я не разбирался в духа́х. Но запах был приятным. Тонким, нежным, совершенно не вязавшимся с тем кошмаром, в который превратилась её жизнь. Я стоял над горсткой пепла, тяжело дыша, и смотрел, как дождь делает свою работу; смывает останки в канализацию, в подземные стоки, в реку, в небытие. Рука, державшая нож, дрожала, то ли от напряжения, то ли от холода, то ли от того и другого сразу. Сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовал, как по спине, смешиваясь с дождевой водой, стекает холодный пот. — Ты позволил ей подойти слишком близко, — раздался тихий, вкрадчивый голос у меня за спиной. Я не обернулся. Я знал, что мой напарник стоит в двух шагах позади, вытирая клинки о полу её плаща - единственного, что от неё осталось и что ещё не рассыпалось в пепел. Ткань была мокрой, тяжёлой и пахла лавандой. — Я знал, что ты рядом, — ответил я, убирая нож в ножны на поясе. — Знал, — он спрятал клинки и подошёл ко мне, встал почти вплотную, заглядывая в глаза. От него пахло дождём, кровью и чем-то ещё: тем особым, нечеловеческим запахом, который исходил от него всегда, но который я давно перестал замечать. Его молочные, бледные зрачки расширились, впитывая скудный свет фонаря, и в них отразилось что-то странное. Что-то, что я не мог расшифровать. — А если бы меня не было? Если бы я опоздал? Если бы она ударила на секунду раньше? Ты всегда так рискуешь, старший. Словно хочешь, чтобы однажды одна из этих тварей всё-таки добралась до твоего горла. Словно ты ищешь смерти. — Может быть, и ищу, — сказал я, и слова эти вырвались прежде, чем я успел их остановить. — Может быть, я устал. Может быть, мне надоело убивать. Может быть, я хочу, чтобы всё это наконец закончилось - так или иначе. — Повисла неловкая тишина. Дождь барабанил по крышам, по асфальту, по мусорным бакам, и его монотонный ритм, казалось, отсчитывал секунды, оставшиеся до того момента, когда что-то должно было измениться. Мой напарник смотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и его лицо обычно бесстрастное, как маска, на мгновение дрогнуло, обнажив что-то глубоко спрятанное, что-то почти человеческое, что-то, что он, наверное, и сам давно считал утраченным. — Если ты умрёшь, — сказал он тихо, почти шёпотом, и его голос дрогнул, едва заметно, но я услышал, — я останусь один. Ты понимаешь это? Ты - единственное, что удерживает меня от того, чтобы стать таким же, как она. Такой же, как все они. Без тебя я - просто гуль. Просто монстр. Просто тварь, которая будет убивать, пока кто-нибудь не убьёт её. Ты - мой якорь, старший. Моя привязь. Моё проклятие и моё спасение. Я не смогу без тебя. Я не хочу без тебя. Не смей умирать! Не смей даже думать об этом! — Я посмотрел на него. На его бледное, фарфоровое лицо, на его молочные глаза, в которых сейчас, в тусклом свете фонаря, стояли слёзы, и внутри что-то перевернулось. Тяжёлое, холодное, невыносимое. Я хотел ответить что-то резкое, что-то злое, что-то, что разрушило бы этот странный, почти интимный момент, но не нашёл слов. Вместо этого я шагнул к нему и, повинуясь внезапному, неконтролируемому порыву, обнял его. Крепко, сильно, прижимая к себе так, словно он мог исчезнуть в любой момент. Он замер на мгновение и я почувствовал, как напряглось его тело, холодное и твёрдое, словно мраморная статуя, а потом мужчина обмяк, расслабился, обвил мою талию руками и уткнулся лицом в моё плечо. Мы продолжали стоять под дождём. Охотник и его ручной гуль, два чудовища, два проклятых существа, связанных чем-то бо́льшим, чем просто общая цель и цепь. — Я не умру, — сказал я наконец, и мой голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Обещаю тебе. Я не умру, пока ты жив. Это наш уговор, верно? — Верно, — ответил он, не поднимая головы. — Это наш уговор. Наша сделка. Наш контракт. — Тогда не будем нарушать его, — я отстранился, взял его лицо в ладони и заглянул в глаза. — У нас впереди ещё семнадцать имён. Семнадцать тварей, которых нужно уничтожить. И одна большая, очень большая тварь, которая стоит за всем этим. Мы не можем умереть сейчас. — Не можем, — согласился он, и на его губах мелькнула тень улыбки - слабой, почти незаметной, но настоящей. — У нас слишком много работы, старший. — Именно, — я отпустил его, поднял воротник плаща и направился прочь из переулка. — Уходим. Здесь больше нечего делать. Нужно возвращаться домой и готовиться к завтрашнему дню. У нас ещё семнадцать имён. И следующая в списке - женщина по фамилии Громова. Ты что-нибудь знаешь о ней? — Пока нет, — ответил он, догоняя меня и пристраиваясь рядом. — Но узнаю. Как всегда. — Мы вышли из переулка и направились обратно - через пустые, мокрые улицы, через лужи, отражавшие тусклый свет фонарей, через ночной город, который спал и не знал, что смерть прошла совсем рядом. Дождь постепенно стихал, превращаясь в мелкую, почти невесомую морось, и ветер, словно устав за эти трое суток, затихал, прятался в подворотни. Я думал о Кротовой и о том, что она сказала перед смертью, о её слёзах, о её признании, о её запахе. Лаванда или жасмин, я так и не понял. Я думал о том, что она действительно не хотела становиться такой. В самом начале, когда Сорокин впервые напал на неё. Но потом... потом что-то сломалось, что-то перещёлкнуло, и она стала тем, кем стала. Монстром. Убийцей. Существом, которое наслаждалось чужой болью. Может ли то же самое случиться с моим напарником? Может ли он однажды перещёлкнуться, сломаться, перестать контролировать голод? Я не знал. Я боялся этого. Боялся больше, чем собственной смерти. Дома мы сняли мокрую одежду и развесили её сушиться на батареях. Я сел на кухне, закурил, глядя в тёмное окно, за которым умирал дождь, и думал о том, что завтра нам предстоит найти следующего в списке. Громову. А потом осередного следующего. И следующего. Пока все восемнадцать имён не будут вычеркнуты. Пока все обращённые не будут уничтожены. Пока эта бесконечная, кровавая баня не подойдёт к логичному концу. Мой напарник сидел напротив, неподвижный, словно статуя, и смотрел на меня. Я чувствовал его взгляд всем телом. Холодный, оценивающий, но в то же время странно успокаивающий. — О чём ты думаешь? — спросил он тихо. — О том, что она сказала, — ответил я, стряхивая пепел в переполненную пепельницу. — О голоде. О том, что она не могла остановиться. О том, что это сильнее неё. — Это правда, — сказал он. — Голод действительно сильнее. Сильнее воли, сильнее разума, сильнее всего. Когда я был молодым гулем, я тоже убивал. Ты знаешь это. Я рассказывал тебе. — Знаю, — я затянулся, чувствуя, как дым наполняет лёгкие горьким теплом. — Но ты остановился. Ты научился контролировать его. — Я не остановился, — он покачал головой. — Это ты остановил меня. Ты сломал меня и пересобрал заново. Ты выжег из меня голод - вернее, загнал его так глубоко, что он больше не контролирует меня. Но он всё ещё там. Всегда там. И я всегда боюсь, что однажды он вырвется наружу. — Я посмотрел на него. На его бледное, фарфоровое лицо, на его молочные глаза, в которых сейчас, в тусклом свете кухонной лампы, стоял страх. Настоящий, человеческий страх. — Если он вырвется, — сказал я медленно, — я остановлю тебя. Как останавливал других. Ты знаешь это, верно? — Знаю, — ответил он, и его губы тронула слабая, почти незаметная улыбка. — Именно поэтому я не боюсь. Пока ты рядом, я в безопасности. И пока я рядом, ты в безопасности. Это наш уговор, старший. Наш контракт. Наша сделка. — Я кивнул, затушив сигарету и встал. — Завтра - Громова, — сказал я, направляясь в спальню. — Нужно выспаться. — Спокойной ночи, старший. — Спокойной ночи. — Я лёг в кровать, но долго не мог уснуть из-за чего ворочался, глядя в потолок, прислушиваясь к тишине. Мой напарник сидел в гостиной, неподвижный, как статуя, и смотрел в темноту. Я знал, что он не спит. Он никогда не спал по-настоящему, а лишь впадал в какое-то подобие транса, из которого выходил при малейшей опасности. И я знал, что он смотрит на дверь. Охраняет меня. Ждёт. Всегда ждёт. С этой мыслью я наконец провалился в сон. В тяжёлый, беспокойный, полный смутных, тревожных образов. Мне снилась Кротова. Её лицо - сначала человеческое, потом гулье, потом снова человеческое. Её голос: «Я не хотела становиться такой». И запах лаванды. Или жасмина. Или смерти. Я так и не понял до конца.