История охотника. Я и мой верный друг - Гуль

После взрыва ветеринарной клиники Морозов исчез. Так основательно и так бесследно, словно его никогда не существовало, словно он был не человеком и не гулем, а призраком, сотканным из дыма и ночных теней. Мы искали его три недели. Три долгих, выматывающих, бесконечных недели, в течение которых я почти не спал, почти не ел, почти не пил, по крайней мере, меньше, чем обычно, и каждое утро просыпался с одной и той же мыслью, которая жгла меня изнутри, как кислота: «Он был у нас в руках. Он стоял в метре от меня. Он улыбался мне в лицо. И я дал ему уйти». Эта мысль не давала покоя, она преследовала меня днём и ночью, она нашёптывала мне на ухо, когда я пытался уснуть, она звучала в ритме моего собственного сердца: у-пус-тил, у-пус-тил, у-пус-тил. Мы проверили всё, что можно было проверить. Его квартиру, пустую, стерильно чистую, без единой личной вещи, словно в ней никто никогда не жил. Его банковские счета, закрытые за день до нашей встречи. Его телефон, отключённый, сим-карта уничтожена. Его машину, брошенную на обочине загородного шоссе, с пустым баком и открытой дверцей, словно он просто встал и ушёл в лес. Мы опрашивали соседей, коллег, случайных знакомых, одним словом всех, кто мог хоть что-то знать, хоть что-то помнить, хоть что-то подозревать. Никто ничего не знал. Никто ничего не помнил. Никто ничего не подозревал. Константин Аркадьевич Морозов был образцовым гражданином, прекрасным ветеринаром, добрым соседом, вежливым посетителем, тихим, незаметным, ничем не примечательным. Идеальная маска. Идеальное прикрытие. Идеальный монстр, который десятилетиями жил среди людей и не оставлял следов. На двадцать второй день поисков, когда я уже начал терять всякую надежду, когда джин перестал помогать, а сигареты успокаивать, когда даже мой напарник, казалось, начал сомневаться в том, что мы когда-нибудь найдём его, на двадцать второй день позвонил Костя. Тот самый Костя, высокий, костлявый охотник с вечно небритым лицом и нервным тиком левого глаза, который иногда подкидывал мне информацию и который работал на другом конце города. Его голос в трубке звучал взволнованно. Я бы даже сказал, лишком взволнованно для человека, который повидал столько же дерьма, сколько повидал он. — На восточном кладбище завелась новая стая, — сказал он, даже не поздоровавшись. — Крупная. Очень крупная. Человек двадцать, может, больше. Они окапываются там, словно ждут чего-то. Мне это не нравится. Гули не собираются в такие большие группы без причины. Это против их природы. Это против всего, что мы о них знаем. — Двадцать? — переспросил я, чувствуя, как внутри всё холодеет. — На одном кладбище? — Да. И это ещё не всё, — Костя понизил голос до шёпота, хотя в трубке и так были помехи. — Они начали брать людей. Не просто убивать, а брать. Живыми. Они их уводят в склепы и держат там. Для чего? Я сам не знаю. Никто из тех, кого увели, больше не вернулся назад. И никто из тех, кто пытался их спасти, тоже не вернулся. Полиция уже объявила кладбище закрытой зоной, но ты же знаешь полицию, они думают, что это какие-то сектанты или наркоманы. Они не понимают, с чем имеют дело. — Мы выезжаем, — сказал я и повесил трубку, не дожидаясь ответа. — Мой напарник, сидевший в своём обычном кресле, продавленном, старом, похожем на дохлую жабу, поднял голову и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Он слышал разговор. Он всегда всё слышал, даже когда находился в другой комнате. — Двадцать гулей, — сказал он, и его голос прозвучал задумчиво, почти мечтательно. — Это не просто стая, старший. Это армия. — Я знаю, — ответил я, натягивая плащ и проверяя ножи. — Поэтому мы не пойдём туда вдвоём. Нужно подкрепление. — Никто не пойдёт с нами, — он покачал головой. — Ты же знаешь охотников. Они смелые, но не сумасшедшие. Двадцать гулей в одном месте - это самоубийство. Даже для тебя. Даже для меня. — Значит, пойдём вдвоём, — сказал я, застёгивая плащ. — Как всегда. — Как всегда, — повторил он, и его губы тронула слабая, почти незаметная улыбка. *** Восточное кладбище было старым. Настолько старым, что самые ранние захоронения датировались ещё петровскими временами, а может быть, и раньше, потому что точных записей не сохранилось. Оно занимало огромную площадь на самой окраине города, там, где городская застройка постепенно уступала место полям, перелескам и заброшенным промзонам, и представляло собой лабиринт из покосившихся крестов, провалившихся могил, заросших плющом склепов и часовен, давно утративших всякое подобие святости. Днём здесь ещё можно было встретить редких посетителей; старушек, приходящих на могилы давно умерших родственников с пучками увядших цветов, или подростков, ищущих острых ощущений среди замшелых надгробий. Но ночью кладбище принадлежало мёртвым. И тем, кто притворялся мёртвыми, чтобы охотиться на живых. Мы подошли к кладбищенской ограде около двух часов ночи. В самое тёмное, самое глухое время, когда даже ночные птицы замолкают, а воздух становится таким густым и неподвижным, что кажется, будто само время остановилось. Луна пряталась за тяжёлыми, низкими облаками, набухшими невыплаканным дождём, и единственным источником света был мой фонарь, луч которого выхватывал из темноты куски реальности, вырванные из мрака, словно страницы из старой книги: ржавую решётку ограды, увитую мёртвым, высохшим плющом; мокрую от недавнего дождя траву, которая чавкала под ногами; мраморного ангела с отбитым крылом, склонившего голову, словно в вечной, безутешной скорби. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом сырой земли, тления, старых листьев и чего-то ещё, того самого сладковатого, приторного душка, который я знал слишком хорошо и который теперь, казалось, был повсюду. Он поднимался от земли, сочился из склепов, висел в воздухе, как невидимый туман. — Чуешь их? — спросил я шёпотом, и мой голос прозвучал неестественно громко в этой мёртвой, кладбищенской тишине. — Да, — ответил мой напарник, и его голос прозвучал напряжённо - так напряжённо, как я не слышал уже очень давно. — Их много. Очень много. Гораздо больше, чем двадцать. Я чувствую их повсюду. Под землёй. В склепах. В деревьях. Они не прячутся, старший. Они знают, что мы здесь. Они ждали нас. — Морозов? — спросил я, хотя уже знал ответ. — Я не чувствую его отдельно. Он как будто… повсюду. Как будто само кладбище - это и есть он. Как будто мы уже внутри него. Его запах, его энергия, его тьма... Это она пропитала здесь всё своей гнилью. Каждую травинку. Каждый камень. Каждый глоток воздуха. — От этих слов у меня по спине пробежал холодок, но не тот, что от ветра или дождя, а другой, внутренний, который начинается где-то в глубине сознания и расходится волнами, заставляя волосы на затылке вставать дыбом. Я проверил нож на поясе. Серебряный, острый, надёжный. Затем поправил лямку рюкзака, в котором лежали аммоналовые шашки, детонаторы и запасные серебряные пули для револьвера, который я всё-таки взял с собой, хотя терпеть не мог огнестрельное оружие, и перелез через ограду. Ржавое железо колюче царапнуло ладони, оставляя бурые следы на нежной коже, но я не обратил на это внимания. Мой напарник перемахнул следом. В отличии от меня, сделал он это достаточно легко, бесшумно, словно не касаясь земли, словно сама гравитация не имела над ним власти. Мы двинулись вглубь кладбища, петляя между могилами, стараясь держаться тени, хотя какая тень могла спрятать нас от тех, кто видел в темноте лучше, чем мы при свете дня? Вокруг стояла тишина. Неестественная, мёртвая, нарушаемая только шорохом наших шагов по мокрой траве, далёким, едва слышным карканьем ворон, которые, казалось, смеялись над нами, и редкими, глухими ударами, словно где-то глубоко под землёй билось огромное, больное сердце. Но это была обманчивая тишина. Я чувствовал, нет, я знал, что за нами наблюдают. Чувствовал это каждой клеткой, затылком, каждым нервом, каждым волоском на теле. Сотни глаз следили за нами из темноты. Сотни голодных, безжалостных глаз, которые не мигали и не отводились. Первый гуль появился внезапно. Он выскочил из-за старого, покосившегося склепа с провалившейся крышей, разевая пасть, усеянную игольчатыми зубами, вытягивая когтистые лапы. Он был молод, судя по скорости и ярости, недавно обращён, ещё не научился контролировать голод, ещё не понимал, что бросаться на охотника в одиночку - это самоубийство. Я встретил его ножом, лезвие которого вошло в горло, разрывая голосовые связки, чтобы он не успел поднять тревогу, а потом, выдернув нож, ударил снова, в основание черепа. Гуль рухнул, рассыпаясь чёрным пеплом, даже не успев издать крика. Но было поздно. Его заметили. Его смерть почувствовали. И кладбище ожило. Они полезли отовсюду. Из каждого склепа, из каждой могилы, из каждой тени, из-под каждого покосившегося креста. Фигуры, человеческие и не очень, мужчины и женщины, старые и молодые, целые и изувеченные, поднимались из земли, словно всходы какого-то чудовищного, противоестественного урожая. Они окружали нас со всех сторон, отрезая пути к отступлению, смыкая кольцо с той слаженностью, которая была невозможна для обычных гулей. Их было не двадцать. Их было больше. Гораздо больше. Тридцать? Сорок? Пятьдесят? Я не успевал считать, потому что они наступали, и каждая секунда промедления могла стать последней. — Вот дерьмо, — выдохнул я, выхватывая из-за пояса револьвер. — Костя ошибся. Сильно ошибся. — Похоже на то, — мой напарник встал спиной ко мне, вынимая оба серебряных клинка, которые блеснули в тусклом свете фонаря холодным, предвкушающим блеском. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но я знал его достаточно, чтобы заметить: он напряжён до предела, каждая мышца его тела вибрирует, готовая к бою. — Какой план, старший? — Прорываемся к центральному склепу, — я кивнул в сторону массивного, похожего на маленькую крепость сооружения, которое возвышалось в самом центре кладбища, на небольшом холме, окружённом старыми, искорёженными дубами. Оно было построено из серого, замшелого камня, и его стены были увиты мёртвым плющом, похожим на сеть из чёрных, высохших вен. Тяжёлая, дубовая дверь была приоткрыта, и из щели сочился слабый, мерцающий свет. Но не электрический, не свечной, а какой-то другой, зеленоватый, болезненный, словно там, внутри, гнило что-то огромное и древнее. — Если Морозов где-то и прячется, то только там. По дороге закладываем взрывчатку в боковые склепы. Когда доберёмся до него, подрываем. Взрыв отвлечёт их. Может быть, убьёт часть. Может быть, обрушит вход. У нас будет несколько минут, чтобы сделать то, что нужно. — А если он не там? — спросил мой напарник, и в его голосе прозвучало сомнение. — Тогда мы умрём, — ответил я честно. — Но по крайней мере, мы умрём не зря. — Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и в его молочных, бледных глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. — Хороший план, старший, — сказал он. — Мне нравится. — И мы начали прорываться. *** Это было похоже на ад. На тот самый ад, который рисовали на старых фресках, которым пугали грешников, о котором писали в древних книгах, пропахших ладаном и временем. Тьма, кишащая тварями, клацающими зубами, тянущими к нам когтистые лапы, шипящими, воющими, издающими звуки, которые не могло издать ни одно живое существо. Я стрелял, а серебряные пули входили в тела гулей, разрывая их изнутри, превращая в чёрный, дымящийся пепел, который тут же подхватывал ветер и разносил по кладбищу. Револьвер был старым, системы «Наган», доставшимся мне от наставника, и после каждого выстрела его отдача больно била в запястье, но я не обращал на это внимания. Я считал выстрелы. Пять, шесть, перезарядка, снова пять, снова шесть, и каждый выстрел означал минус один гуль. Но их становилось не меньше. Казалось, на место каждого убитого вставали двое новых, и конца этому не было. Мой напарник же танцевал свой смертоносный танец. Его клинки мелькали в темноте, оставляя светящиеся, серебряные дуги, похожие на следы падающих звёзд, и головы гулей катились по мокрой траве, подпрыгивая на кочках, словно гнилые тыквы. Он двигался с той особой, хирургической точностью, которая всегда завораживала меня и вызывала холодок вдоль позвоночника. Каждое его движение было выверенным, экономным, смертоносным. Ни одного лишнего жеста, ни одной лишней секунды. Он был прекрасен в своём смертоносном танце. Прекрасен и ужасен одновременно, как ангел смерти, сошедший с небес, чтобы вершить возмездие. Мы двигались вперёд. Шаг за шагом, метр за метром, оставляя за собой дорожку из пепла, чёрной крови и разрубленных тел. Я заложил первую аммоналовую шашку в небольшой, полуразрушенный склеп справа от центральной аллеи. Здание было достаточно старое, с провалившейся крышей, сквозь которую проглядывало ночное небо. Я умело установил детонатор, настроил таймер на пять минут. Вторую шашку, было решено установить в часовню с выбитыми окнами, где когда-то, наверное, отпевали покойников, а теперь гнездились гули. Третью засунуть под мраморный памятник, изображавший скорбящего ангела с отбитыми руками, который, казалось, оплакивал не только мертвецов, но и всё это проклятое место. Каждая шашка была снабжена простейшим химическим взрывателем, который сработает через пять минут после активации. Если я всё рассчитал правильно, все три взорвутся одновременно, создавая хаос из-за чего гули ненадолго отвлекутся. *** Те в свою очередь, продолжали наступать. Их становилось всё больше, и они действовали не хаотично, как обычно, а организованно, слаженно, словно рота хорошо обученных солдат. Они атаковали волнами. Одна группа накатывала, отступала, уступая место другой, которая била с фланга, и эта тактика была слишком продуманной для обычных гулей, которые в массе своей тупы и прямолинейны. Кто-то управлял ими. Кто-то координировал их действия, видел нашими глазами, слышал нашими ушами, направлял их движения с точностью опытного кукловода. Морозов. Это мог быть только он. Он был где-то рядом, я чувствовал это кожей, затылком, каждым нервом. Его присутствие давило на сознание, словно огромная, невидимая рука, сжимающая голову, и от этого давления мысли путались, реакции замедлялись, инстинкты притуплялись. — Ещё немного! — крикнул я, перезаряжая револьвер. Патроны предательски кончались. Осталось всего три серебряные пули. Потому дальше в ход пошли только нож, и шпага наставника, которую я взял с собой впервые за много лет. — Держись! — Я чувствую её! — ответил мой напарник, и его голос прозвучал странно — возбуждённо, почти радостно, с той особой, голодной интонацией, которая появлялась у него перед самым важным убийством. — Она в склепе. Она ждёт нас. Она знает, что мы идём, и она не боится. — Её? — переспросил я, но он не ответил. — Мы достигли центрального склепа, когда я уже выбился из сил. Руки дрожали от напряжения, ноги подкашивались, в висках стучала кровь, и каждый вдох давался с трудом, словно воздух стал густым и вязким, как сироп. Мой плащ был изорван в клочья, левый рукав пропитался кровью. Но не моей, а гульей. Она была чёрная, маслянистая, как нефть. На правой щеке красовалась длинная, рваная царапина, оставленная когтями одного из гулей. Мой напарник выглядел немногим лучше: его одежда висела лохмотьями, на боку зияла глубокая рана, из которой сочилась чёрная, вязкая жидкость, а левая рука была вывернута под неестественным углом, сломана в локтевом суставе. Но он всё ещё держал клинок в правой руке, и его глаза горели тем самым холодным, потусторонним огнём, который я видел только в моменты наивысшей опасности. Тяжёлая, дубовая дверь склепа была приоткрыта, и из щели тянуло холодом и тем самым сладковатым запахом, который теперь стал настолько густым, настолько концентрированным, что его можно было почти осязать. Он оседал на языке, проникал в ноздри, впитывался в одежду. Я толкнул дверь правым плечом. И на без проблем подалась с глухим, протяжным скрипом, который, казалось, длился целую вечность и эхом разнёсся по всему кладбищу. Мы вошли внутрь. Внутри было темно. Намного темнее, чем снаружи, темнее, чем где бы то ни было, но не просто темно. Эта темнота была живой, подвижной, она клубилась в углах, перетекала по стенам, собиралась в сгустки и снова распадалась. Мой фонарь выхватывал из мрака каменные стены, покрытые плесенью, мхом и какими-то тёмными, бурыми пятнами, которые могли быть кровью, а могли быть чем-то гораздо более древним и страшным. Старые, облупившиеся саркофаги стояли вдоль стен, и их каменные крышки были сдвинуты, словно те, кто покоился внутри, решили выйти на прогулку. В центре зала, на возвышении, сложенном из надгробных плит, стоял трон. Массивное, каменное соружение, покрытое резьбой, изображавшей каких-то чудовищ, сплетающихся в противоестественном, отвратительном танце. И на этом троне сидела она. Королева. Она была… прекрасна. Это было первое, что пришло мне в голову, и это было ужасно, потому что красота была последним, что я ожидал увидеть в этом месте. Она выглядела как женщина лет тридцати. Высокая, стройная, с длинными, иссиня-чёрными волосами, которые тяжелыми, блестящими волнами падали на её плечи и спину, спускаясь почти до самого пола. Её кожа была бледной, но не болезненно-бледной, как у гулей, а светящейся, почти прозрачной, словно лунный свет, и сквозь неё, казалось, просвечивали тонкие, голубоватые вены. Её лицо было совершенным. Точёные скулы, прямой, изящный нос, полные, чётко очерченные губы, которые изгибались в лёгкой, почти незаметной улыбке. Но глаза... глаза были чёрными. Абсолютно, бездонно чёрными, без белков, без зрачков, без какого-либо проблеска света. Два колодца, уходящие в бесконечность. Две двери, ведущие в никуда. И в этих глазах плескалась такая древняя, такая всеобъемлющая мудрость, такая глубокая, такая страшная вечность, что у меня перехватило дыхание, а ноги сами собой приросли к полу. Она была одета в длинное, струящееся платье из какого-то тёмного, переливающегося материала, который не был ни шёлком, ни бархатом, ни чем-то ещё, что я мог бы назвать, он двигался сам по себе, словно живой, обтекая её тело, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию. На её шее, на запястьях, на пальцах блестели украшения. Не золото, не серебро, не драгоценные камни, а что-то другое, что-то, что светилось своим собственным, внутренним светом, холодным и мертвенным, как свет гнилушек в ночном лесу. Она улыбнулась, мягкой, почти материнской улыбкой, и я неожиданно почувствовал, как моя воля ослабевает, как мои пальцы разжимаются, как револьвер выскальзывает из руки и падает на каменный пол с глухим, металлическим звоном, который эхом разнёсся по залу. — Здравствуй, охотник, — сказала она, и её голос был мелодичным, грудным, обволакивающим, как тёплый мёд. Он проникал в самую глубину сознания, обволакивал мысли, заглушал волю, и сопротивляться ему было почти невозможно. — Я ждала тебя. Я знала, что ты придёшь. Сама судьба привела тебя ко мне. Твоя судьба, моя судьба, наши переплетённые судьбы. Ты даже не представляешь, как долго я тебя ждала. — Старший! — голос моего напарника прозвучал резко, словно пощёчина, выводя меня из транса. — Не слушай её! Она захватывает твой разум! Борись! Ты сильнее! — Я встряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение. Это было трудно. Очень трудно, невыносимо трудно, потому что её голос был повсюду. Он звучал не только в ушах, но и где-то глубже. В самой груди, в животе, в костях. Он резонировал с чем-то тёмным, что пряталось в самой глубине моей души, с чем-то, что я всегда отрицал и всегда боялся. С желанием сдаться. С желанием остановиться. С желанием покоя. — Ты устал, охотник, — продолжала она, поднимаясь с трона. Её движения были плавными, текучими, словно она не шла, а плыла по воздуху, не касаясь каменного пола. — Я вижу это в твоих глазах. Я чувствую это в твоей душе. Ты так долго сражался. Так долго убивал. Так долго страдал. И ради чего? Ради людей, которые не знают о твоём существовании? Ради мира, который никогда не скажет тебе спасибо? Ради памяти наставника, который давно мёртв и который, если бы был жив, скорее всего, проклял бы тебя за то, кем ты стал? — Она остановилась в двух шагах от меня и протянула ко мне свою руку тонкую, бледную, с длинными, изящными пальцами, унизанными кольцами, которые светились холодным, мертвенным светом. От её ладони исходило тепло. Странное, неестественное тепло, которое манило и пугало одновременно. — Присоединяйся ко мне, охотник. Стань одним из моих детей. Я дам тебе покой. Я дам тебе цель. Я дам тебе силу, о которой ты даже не мечтал. Ты больше никогда не будешь страдать. Ты больше никогда не будешь один. Ты станешь частью чего-то большего, частью новой эры, новой эпохи, нового мира, который мы построим вместе. — Я смотрел на её руку и чувствовал, как моя собственная рука, независимо от моей воли, против моей воли, поднимается ей навстречу. Её слова были так убедительны. Её обещания были так соблазнительны. Покой. Цель. Сила. Всё, чего у меня никогда не было. Всё, о чём я никогда не смел мечтать. Всё, что я давно перестал надеяться обрести. — СТАРШИЙ! — Резкая, ослепительная боль пронзила плечо, и я вскрикнул, отшатываясь назад. Мой напарник ударил меня ножом. Своим серебряным клинком, тем самым, которым только что убивал гулей, но не глубоко, лишь слегка, лишь кончиком лезвия, но достаточно, чтобы отрезвить. Кровь. Моя, человеческая, красная, она потекла по рукаву, смешиваясь с чёрной гульей кровью, которая уже пропитала ткань. Я посмотрел на него и увидел в его глазах страх. Страх не за себя, нет, а за меня, и решимость. Абсолютную, непоколебимую решимость идти до конца. — Не смей, — прошипел он, и его голос дрожал от ярости и боли. — Не смей сдаваться. Не сейчас. Не после всего, через что мы прошли. Ты обещал. Ты обещал, что мы найдём его и убьём. Ты обещал, что это закончится. Держи своё слово, старший. Держи своё грёбаное слово! — Королева рассмеялась холодным, презрительным смехом, который эхом разнёсся по склепу, отражаясь от каменных стен, наслаиваясь сам на себя, создавая жуткую, диссонирующую какофонию. — Какая трогательная сцена, — сказала она, и её голос сочился ядом. — Охотник и его ручной гуль. Любовь до гроба. Или до второго гроба. Или до третьего. Вы так забавны, вы, люди, с вашими чувствами, с вашими привязанностями, с вашей жалкой, никчёмной моралью. Ты действительно думаешь, что он любит тебя? — она обратилась к моему напарнику, и её чёрные глаза блеснули. — Ты действительно думаешь, что ты для него что-то значишь? Ты это всего лишь орудие. Инструмент. Оружие, которое он использует, чтобы убивать себе подобных. Когда ты перестанешь быть полезен, он выбросит тебя, как сломанную игрушку. Как он уже делал с другими. Как он сделает снова. — Заткнись, — ответил мой напарник, и его голос прозвучал ровно, спокойно, почти безразлично. — Ты ничего не знаешь о нас. Ты ничего не знаешь о нём. Ты - просто древняя тварь, которая слишком долго прожила и слишком много о себе возомнила. — Лицо королевы исказилось яростью, но лишь на долю секунды, прежде чем она снова взяла себя в руки и вернула маску спокойствия. Но я успел заметить. Я успел увидеть, что за этой маской скрывается не древняя мудрость и не божественная сила, а самая обыкновенная, самая примитивная, самая животная злоба. И это придало мне сил. — Ты спрашивала, ради чего я сражаюсь, — сказал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. — Ты говорила о людях, которые не знают обо мне. О мире, который не скажет мне спасибо. О наставнике, который проклял бы меня. Ты забыла упомянуть ещё кое-кого. — Кого же? — спросила она, и её бровь чуть приподнялась. — Его, — я кивнул на своего напарника. — Его. Диму. Громову. Олега. Всех, кого ты и твой прислужник Морозов обратили, изуродовали, лишили жизни. Я сражаюсь ради них. Ради их памяти. Ради их отмщения. И я не остановлюсь, пока ты не умрёшь. — В этот момент снаружи прогремели взрывы. — Три глухих, мощных удара, которые сотрясли землю так, что со стен склепа посыпалась каменная крошка, а с потолка мелкая, едкая пыль. Пол под нашими ногами заходил ходуном, и одна из колонн, поддерживавших свод, дала трещину, которая змеёй побежала вверх, к потолку. Снаружи послышались крики, полные боли, ужаса, ярости, а затем послышался грохот обрушивающихся камней, заглушая вой разрываемых на части гулей. Мои шашки сработали. Асе три одновременно, как я и рассчитывал. Часть склепов обрушилась, погребая под собой десятки тварей. Другая часть загорелась, и пламя, жадно пожиравшее старые, высохшие деревянные перекрытия, бросало в ночное небо оранжевые, пляшущие отсветы, которые были видны, наверное, за много километров. Королева на мгновение отвлеклась. Её дети умирали, и она чувствовала это каждой клеткой своего древнего, чудовищного тела, и этого мгновения нам хватило. — Я бросился вперёд, выхватывая из ножен серебряную шпагу наставника. Мой напарник атаковал слева, целясь клинками в шею королевы. Туда, где у гулей проходит спинной мозг, соединяющий голову с центральным нервным узлом. Мы действовали синхронно. Так, как умели только мы, и наша атака была смертоносной, выверенной, почти совершенной. Но королева была быстрее. Гораздо быстрее, чем мы могли себе представить. Она повернулась к моему напарнику, слишком быстро, неестественно быстро, быстрее, чем способен двигаться любой живой организм, и одним движением руки, почти ленивым, почти небрежным, отбросила его в стену. Он ударился о камень с глухим, влажным хрустом. С хрустом ломающихся костей, и рухнул на пол, не двигаясь, не издавая ни звука. Его клинки, выпавшие из ослабевших пальцев, зазвенели по каменным плитам, и этот звон был похож на погребальный колокол. — НЕТ! — закричал я, бросаясь к нему, но королева преградила мне путь. — Не так быстро, охотник, — сказала она, и её голос стал жёстким, холодным, лишённым той медовой обволакивающей сладости, которая звучала в нём раньше. — Ты ещё не ответил на моё предложение. — Пошла ты, — ответил я, замахиваясь шпагой. — Лезвие описало широкую, сверкающую дугу, целясь ей в грудь. Туда, где у всех гулей находится центральный нервный узел. Но оно не достигло цели. Оно остановилось, словно наткнувшись на невидимую стену, в миллиметре от её тела, и замерло, дрожа, как живое. Я попытался надавить сильнее, но шпага не двигалась, будто увязла в чём-то вязком, плотном, непреодолимом. Королева улыбнулась жуткой, торжествующей улыбкой, и покачала головой, словно журила нерадивого ребёнка. — Глупец, — прошептала она. — Я слишком стара для твоего серебра. Я видела, как рождались и умирали цивилизации. Я видела, как строились и рушились империи. Я видела, как люди, которых ты защищаешь, убивали друг друга миллионами, ради денег, ради власти, ради удовольствия. И ты думаешь, что можешь просто так убить меня? Ты, жалкий, сломленный, пьяный человечишка, который даже себя не может спасти?! Это почти трогательно. — Она протянула руку к моему лицу. Медленно, почти нежно, и её пальцы, холодные, как лёд, коснулись моей щеки. Её прикосновение обожгло, как прикосновение к оголённому проводу, и я почувствовал, как сознание начинает плыть, как реальность распадается на фрагменты, как тьма, живая и голодная, подступает со всех сторон, готовая поглотить меня. — Прощай, охотник, — прошептала она, и её лицо оказалось совсем близко. Слишком близко, чтобы я увидел в её чёрных глазах своё отражение. — Ты станешь моим лучшим творением. Моим шедевром. Моим венцом. — И тогда мой напарник пошевелился. Он поднялся с земли медленно, мучительно, превозмогая боль, которая должна была убить любое живое существо, опираясь на сломанную руку, которая висела под неестественным углом, и бросился к королеве. Не с клинками, так как те остались лежать на полу, а с чем-то другим. С чем-то, что он держал в единственной работающей руке. Я не сразу понял, что это. А когда понял: было уже поздно. Последняя аммоналовая шашка. Та, которую я не успел заложить. Та, которую он подобрал с пола, когда я её выронил. С активированным детонатором, на котором горели красные цифры обратного отсчёта: пять, четыре, три… — СТАРШИЙ! — закричал он, и его голос был полон боли, ярости и той самой, извращённой, невозможной любви, которую я так и не смог принять до конца. — ПРОЩАЙ! — НЕТ! — закричал я, бросаясь к нему, пытаясь перехватить шашку, вырвать её из его рук, сделать хоть что-то, но королева, осознав, что сейчас произойдёт, взмахнула рукой, и меня отбросило в дальний конец склепа, к самой стене. Я ударился спиной о каменный саркофаг, и воздух вышибло из лёгких. Перед глазами заплясали чёрные точки, в ушах зазвенело, и я не мог пошевелиться, не мог закричать, не мог ничего сделать. Две. Одна. Взрыв. Мир исчез.