История охотника. Я и мой верный друг - Гуль

Четвёртое имя в списке Сорокина значилось под номером семь - почему не под четвёртым, я не знал, но, вероятно, у Сорокина или того, кто вёл список за него, были свои, одному ему ведомые принципы нумерации. Может быть, он сортировал жертв по степени опасности. Может быть и по дате обращения. Может быть, по каким-то иным, непостижимым для человеческого разума критериям, которые имели смысл только в его извращённой, гульей логике. Как бы то ни было, под номером семь значилась Громова Марина Викторовна, тридцать четыре года, библиотекарь районной библиотеки имени Некрасова, проживающая по адресу: улица Чернышевского, дом восемь, квартира шестнадцать. В графе «примечания» тем же убористым, аккуратным почерком было выведено всего одно слово, и это слово заставило меня похолодеть сильнее, чем за все предыдущие записи вместе взятые: «Колеблется». «Колеблется». Не «сопротивлялась», как у Колесникова. Не «сбежала», как у одной из пропавших без вести. Не «агрессивна», как у Кротовой. А «колеблется». Настоящее время. Значит, на момент составления списка, или на момент последнего обновления, она всё ещё размышляла. Всё ещё выбирала. Всё ещё стояла на той самой границе, которую Колесников уже перешёл, выбрав смерть, а Кротова перешла, выбрав убийство. И это означало, что с ней ещё можно было говорить. Что с ней ещё можно было попытаться договориться. Что её ещё можно было спасти. Или, по крайней мере, дать ей шанс уйти так же, как ушёл Дима: быстро, милосердно, без боли, без страха, без того животного ужаса, который охватывает гулей, когда серебро начинает жечь их изнутри. Но это также означало, и то, что она была непредсказуема. *** Колеблющийся гуль опаснее агрессивного. Агрессивный предсказуем: он нападёт, он будет драться, он будет пытаться убить тебя, и ты знаешь, чего от него ожидать. Колеблющийся - нет. Он может броситься на тебя с когтями, а через секунду, упасть на колени и молить о пощаде. Он долго может умолять тебя о помощи, а когда ты протянешь руку, вцепиться зубами в горло. Он может сам подолгу не знать, чего хочет, и эта неопределённость делает его опасным вдвойне. Мой наставник, царствие ему небесное, всегда говорил: «Бойся не злого гуля, мальчик. Бойся доброго. Злой убьёт тебя быстро. Добрый будет мучить долго и себя, и тебя». *** Я стоял перед зданием районной библиотеки имени Некрасова и смотрел на её окна, тускло светившиеся в сгущающихся сумерках. Библиотека располагалась в старом, ещё дореволюционном особняке с облупившимся фасадом, высокими арочными окнами и массивной дубовой дверью, которая, казалось, помнила ещё те времена, когда книги были роскошью, доступной лишь избранным. Здание давно требовало ремонта: штукатурка осыпалась, обнажая старую, потемневшую от времени кирпичную кладку, лепнина на карнизах потрескалась и местами обвалилась, а водосточные трубы проржавели насквозь и при каждом дожде издавали жалобные, заунывные звуки, похожие на плач. Но в этом увядании было своё, мрачное очарование. Очарование старины, очарование уходящей эпохи, очарование места, где время текло иначе, чем снаружи. Я пришёл сюда в пятницу, в семь часов вечера. За час до закрытия библиотеки, когда последние посетители обычно уже расходятся по домам, а сотрудники начинают неторопливо готовиться к концу рабочего дня: расставлять оставшиеся на столах книги по полкам, выключать компьютеры, проверять, не забыл ли кто-нибудь из читателей свои вещи. Я знал расписание Громовой досконально, потому что провёл последние два дня, собирая о ней информацию. Осторожно, методично, не привлекая внимания. Она работала в библиотеке уже двенадцать лет. С тех самых пор, как окончила филологический факультет педагогического университета. Была на хорошем счету у начальства, считалась ответственным, исполнительным сотрудником, хотя и несколько замкнутым. Читатели её любили, особенно пожилые, особенно дети, потому что она всегда могла посоветовать нужную книгу, найти редкое издание в фондах, подобрать что-то по настроению. Она никогда не опаздывала, не брала больничных, не конфликтовала с коллегами. Идеальный сотрудник. Идеальная маска. Я толкнул тяжёлую дубовую дверь и вошёл внутрь. В библиотеке пахло так, как пахнет во всех старых библиотеках мира: бумажной пылью, типографской краской, старым деревом стеллажей и чем-то ещё... Чем-то, что я не мог назвать иначе как запахом времени. Этот запах окутывал посетителя с порога, проникал в лёгкие, оседал на языке, и казалось, что вместе с ним ты вдыхаешь частицы всех историй, всех судеб, всех мыслей, которые когда-либо были записаны на этих страницах. Внутри было тихо. В помещении царила та особенная, глубокая тишина, которая бывает только в библиотеках и храмах, нарушаемая единственными звуками; приглушёнными шорохами переворачиваемых страниц где-то в читальном зале, тиканьем старых настенных часов и мягкими шагами библиотекарей, скользивших между стеллажами, словно призраки. Читальный зал был почти пуст. За длинным, покрытым зелёным сукном столом сидел всего один посетитель. Это был пожилой мужчина в потёртом твидовом пиджаке и с толстыми, похожими на донышки бутылок очками на носу. Углубившийся в чтение какого-то фолианта, судя по виду, дореволюционного издания. Он поднял голову на звук моих шагов, посмотрел на меня поверх очков долгим, изучающим взглядом и снова вернулся к своей книге. За столом библиотекаря, расположенным у входа в читальный зал, сидела молодая девушка в строгом сером костюме. Явно студентка-практикантка, судя по растерянному выражению лица и стопке формуляров, которую она нервно перебирала тонкими, унизанными дешёвыми колечками пальцами. Она подняла на меня вопросительный взгляд. — Здравствуйте, — сказал я негромко, подходя к столу. — Я ищу Марину Викторовну. Она сегодня работает? — Громову? — девушка моргнула. — Да, она в хранилище. В подвальном этаже. Разбирает новые поступления. Что-то передать? — Нет, спасибо, — я покачал головой. — Я сам к ней спущусь. Это по личному вопросу. — Девушка кивнула и вернулась к своим формулярам, явно не заинтересовавшись моей персоной. Я прошёл через читальный зал, мимо бесконечных рядов стеллажей, уходивших в темноту под самые высокие потолки, к узкой, неприметной лестнице в дальнем конце здания, которая вела в подвал. Ступени были старыми, каменными, стёртыми тысячами ног за долгие десятилетия, и каждый мой шаг отдавался гулким эхом, заметавшимся между стенами. По мере того как я спускался, воздух становился холоднее и суше, запах бумажной пыли усиливался, и к нему примешивался какой-то новый, едва уловимый аромат. Не то плесени, не то старых, отсыревших стен, не то чего-то ещё, чему я пока не мог дать верного определения. Подвальное помещение библиотеки представляло собой лабиринт из узких, плохо освещённых коридоров, вдоль которых тянулись бесконечные ряды металлических стеллажей, заставленных книгами, коробками, связками старых газет и журналов. Лампы дневного света под потолком гудели низким, монотонным гулом и мерцали с какой-то неправильной, раздражающей частотой, от которой у меня через несколько минут начинала болеть голова. Я шёл по коридорам, ориентируясь на звук, где-то впереди, в самой глубине хранилища, слышался мягкий, ритмичный шорох перекладываемых книг и едва различимое женское пение. Громова напевала что-то себе под нос какую-то старую, забытую мелодию, которую я смутно помнил из детства, но не мог вспомнить названия. Я нашёл её в самом дальнем углу хранилища, в тупичке, образованном двумя высокими, до самого потолка, стеллажами. Она стояла ко мне спиной, на маленькой деревянной стремянке, и расставляла книги на верхней полке. Одну за другой, аккуратно, методично, с той особой, почти любовной тщательностью, с какой обращаются с книгами только те, кто действительно их любит. На ней было простое тёмно-синее платье до колен, скромное и строгое, какое и подобает носить библиотекарю, и её тёмные, слегка вьющиеся волосы были собраны в аккуратный, низкий пучок на затылке, скреплённый простой деревянной заколкой. Она была худой. Даже слишком худой, но в этой худобе не было ничего болезненного; скорее, она походила на тех женщин с картин прерафаэлитов, которых изображали бледными, утончёнными, почти бесплотными. Её движения были плавными, размеренными, и в них чувствовалась та особая, природная грация, которую не приобретёшь никакими тренировками. — Марина Викторовна? — позвал я, останавливаясь в нескольких шагах от неё. Она вздрогнула. Резко, всем телом, и обернулась. Книга, которую она держала в руке - была обычным старым, потрёпанным томиком в кожаном переплёте. Он выскользнул из её пальцев и упал на пол с глухим, тяжёлым стуком, эхом разнёсшимся по пустым коридорам хранилища. — Ой, — выдохнула она, прижимая руку к груди. — Вы меня напугали. Я не слышала, как вы подошли. — Извините, — сказал я, наклоняясь, чтобы поднять упавшую книгу. Это оказался томик стихов Блока. Дореволюционное издание, судя по шрифту и состоянию бумаги. — Не хотел вас пугать. — Я протянул книгу ей, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Её кожа была прохладной. Слишком прохладной для живого человека, и я почувствовал тот самый, едва уловимый электрический разряд, который всегда возникал при прикосновении к гулю. Словно слабый удар током. Словно предупреждение. Словно сама природа говорила: «Это существо не должно существовать». Она тоже это почувствовала. Её глаза большие, серые, с длинными, чуть подрагивающими ресницами, расширились, и в них мелькнул страх. Всего на мгновение. Всего на долю секунды. Но я успел его заметить. — Вы… — начала она, и её голос дрогнул. — Вы из этих, да? Из охотников? — Я не ответил. Я просто смотрел на неё, ожидая, что она сделает дальше. Бросится на меня? Попытается бежать? Начнёт умолять о пощаде, как Кротова? Или примет свою судьбу с тем же спокойствием, что и Колесников? Она не сделала ничего из этого. Вместо этого она медленно, осторожно, словно боясь спугнуть дикого зверя, спустилась со стремянки, поставила книгу на ближайшую полку и прислонилась спиной к стеллажу. Её лицо было бледным. Даже ещё бледнее, чем обычно, и на нём застыло выражение, которое я не сразу смог расшифровать. Это был не страх. Не злоба. Не отчаяние. Это было… облегчение? — Я ждала вас, — сказала она тихо, и её голос прозвучал ровно, без дрожи, без истерики. — Я знала, что вы придёте. Рано или поздно. Я чувствовала это. Чувствовала уже несколько дней. Как будто что-то сгущается в воздухе. Как будто гроза надвигается. — Ждали? — переспросил я, и моя рука невольно скользнула к поясу, где в ножнах лежал нож. — Почему вы ждали меня? — Потому что я устала, — ответила она просто, и это слово упало между нами, как камень в тихую воду. — Устала прятаться. Устала притворяться. Устала бояться. Устала каждое утро просыпаться и думать: сегодня? Сегодня я сорвусь? Сегодня я убью кого-то? Или продержусь ещё один день? — Она замолчала, обхватив себя руками за плечи, словно пытаясь согреться, хотя в хранилище было совсем не холодно. — Сколько? — спросил я. — Сколько вы уже… такая? — Два с половиной месяца, — ответила она. — Почти три. Я не считала дни. Не хотела считать. Это слишком страшно - считать дни и понимать, что их становится всё больше, а ты становишься всё меньше. Что в тебе становится всё меньше человеческого. Всё больше… другого. — Вы убили кого-нибудь? — Это был самый важный вопрос. Тот самый вопрос, который я задавал каждому гулю перед тем, как решить его судьбу. И ответ на него определял всё. Будет ли смерть быстрой и милосердной, как у Колесникова, или долгой и мучительной, как у Кротовой. — Громова посмотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде было что-то такое, что заставило меня замереть. Что-то, чего я никогда раньше не видел в глазах гуля. Гордость. Не та извращённая гордость убийцы, которой хвасталась Кротова, а другая - тихая, спокойная, почти незаметная гордость человека, который сделал что-то очень трудное и не ждёт за это награды. — Нет, — сказала она. — Ни одного. Я не убила ни одного человека. И не убью. — Это невозможно, — возразил я, хотя в глубине души уже знал, что она говорит правду. — Голод… он слишком силён. Никто не может сопротивляться ему вечно. Даже самые сильные срываются. Рано или поздно. — Я знаю, — она кивнула. — Я знаю. Я чувствую его. Каждую секунду. Каждое мгновение. Он грызёт меня изнутри, как червь. Он нашёптывает мне на ухо, когда я пытаюсь уснуть. Он показывает мне картинки. Ужасные, отвратительные картинки, — когда я закрываю глаза. Он заставляет меня смотреть на людей и видеть не людей, а… еду. Мясо. Кровь. Тёплую, живую плоть. — Она передёрнула плечами, и её лицо исказилось от отвращения. От отвращения к самой себе, к тому, во что она превратилась, к тем мыслям, которые посещали её голову. — Но я не поддаюсь, — продолжила она, и её голос стал твёрже. — Я не знаю, откуда у меня силы. Может быть, это что-то генетическое... Какая-то мутация, которая делает меня устойчивее к голоду. Может быть, это сила воли, потому что я всегда была упрямой, ещё с детства, мама говорила, что я упрямая как осёл. Может быть, это просто чудо. Я не знаю. Но я не убила ни одного человека. Я питаюсь… по-другому. — По-другому? — я нахмурился. — И как же? — Она опустила глаза, и её щёки, бледные, почти прозрачные, чуть порозовели. От смущения? От стыда? — Вы, наверное, будете смеяться, — сказала она тихо. — Или решите, что я сумасшедшая. Но я… я пью крысиную кровь. Здесь, в подвале библиотеки, живут крысы. Их много. Очень много. Они грызут книги, портят переплёты, оставляют повсюду помёт. Мы боремся с ними уже много лет. Мы их травим, ставим ловушки, но они всё равно возвращаются. А теперь… теперь я их ловлю. По ночам, когда библиотека закрыта и все расходятся по домам, я спускаюсь сюда, в хранилище, и охочусь на крыс. Это отвратительно. Меня тошнит каждый раз. Но это помогает. Крысиная кровь утоляет голод. Не полностью, ведь он никогда не уходит до конца, но достаточно, чтобы я могла контролировать себя. Чтобы я могла не бросаться на людей. — Я слушал её и чувствовал, как внутри меня что-то переворачивается. Крысы. Она питается крысами. Она нашла способ выживать, не убивая людей, не причиняя никому вреда, не становясь монстром. Она первая за всю мою многолетнюю практику, кто смог сделать это. Кто смог найти альтернативу. Кто смог остаться человеком, несмотря ни на что. — Это… невероятно, — сказал я, и в моём голосе прозвучало искреннее, неподдельное удивление. — Я никогда не слышал о таком. Никогда. За все годы охоты. — Я знаю, — она слабо улыбнулась. — Я и сама не верила, что получится. Когда этот человек - тот, кто обратил меня, Сорокин, кажется, когда он сделал это со мной, я думала, что моя жизнь кончена. Я думала, что у меня есть только два пути: умереть или стать убийцей. Я выбрала третий. Сама. На ощупь. Методом проб и ошибок. — Сорокин, — повторил я. — Вы знали его? — Шапочно, — она кивнула. — Он приходил в библиотеку. Брал книги по бухгалтерскому учёту. Мы разговорились. Он показался мне… одиноким. Как и я. Мы выпили кофе после работы. А потом… потом я очнулась в каком-то подвале, и всё моё тело горело, словно меня погрузили в кислоту. Я не помню, что было дальше. Только боль. И крик. Кажется, я кричала. Очень долго кричала. — Она замолчала, и её глаза наполнились слезами. Настоящими, человеческими слезами, которые текли по её бледным щекам, оставляя мокрые дорожки. — Я знаю, зачем вы пришли, — сказала она наконец, вытирая слёзы рукавом платья. — Вы пришли убить меня. Потому что я - гуль. Потому что я - монстр. Потому что такова ваша работа. — Да, — ответил я честно. — Я пришёл за этим. — Тогда убейте, — она развела руки в стороны, открывая грудь. — Я не буду сопротивляться. Я не буду убегать. Я готова. Я устала. Я больше не хочу так жить. — Я молча псмотрел на её бледное, измождённое лицо, на её серые глаза, полные слёз, на её худые, дрожащие руки, и почувствовал, как внутри меня борются два голоса. Один был голос моего наставника, который говорил: «Гуль есть гуль. Неважно, что она говорит. Неважно, чем она питается. Она - тварь. Убей её». А второй принадлежал мне, и он шептал: «Она не убила никого. Она нашла способ контролировать голод. Она заслуживает шанса». — Я не убью вас, — сказал я, и слова эти дались мне с трудом, словно каждое из них было осколком стекла, застрявшим в горле. — По крайней мере, не сейчас. Не сегодня. —Она замерла, не веря своим ушам. — Что? — прошептала она. — Но… почему? Я же гуль. Я же монстр. Вы должны убить меня. Это ваша работа. — Моя работа это убивать тех, кто угрожает людям, — ответил я. — Тех, кто убивает невинных. Тех, кто наслаждается чужой болью. Тех, кто не может контролировать свой голод. Вы не такая. Вы нашли способ выживать, не причиняя никому вреда. Вы заслуживаете шанса. Может быть, единственного шанса, который у вас когда-либо был. — Но… — она запнулась. — Что же мне делать? Как мне жить дальше? — Так же, как жили последние два месяца, — сказал я. — Продолжайте работать в библиотеке. Продолжайте пить крысиную кровь, если это помогает. Продолжайте бороться. И если когда-нибудь, когда-нибудь, - вы почувствуете, что больше не можете, что голод вот-вот возьмёт верх, найдите меня. Или найдите другого охотника. И мы дадим вам конец. Быстрый. Милосердный. Без боли. — Она долго смотрела на меня, и в её глазах, серых, заплаканных, медленно разгорался свет. Свет надежды. Свет благодарности. Свет чего-то, что я не мог назвать иначе как верой в человечество. — Спасибо, — прошептала она наконец. — Спасибо вам. Я… я не знаю, как вас зовут, но… — Лучше вам не знать, — перебил я. — Так будет безопаснее. Для вас. Для меня. Для всех. *** Я развернулся и пошёл прочь. Я шёл через лабиринт книжных стеллажей, через длинные, тускло освещённые коридоры, к лестнице, ведущей наверх. Она осталась стоять в том же тупичке, прислонившись спиной к стеллажу, и её фигура: худая, одинокая, почти бесплотная в тусклом свете ламп, казалась мне символом чего-то очень важного. Чего-то, чему я не мог подобрать названия. Может быть, символом надежды. Может быть, символом того, что даже в самой глубокой тьме можно найти свет. Может быть, символом того, что даже монстр может остаться человеком. Когда я поднялся по лестнице, прошёл через читальный зал, пожилой мужчина всё так же сидел над своим фолиантом, студентка всё так же перебирала формуляры, а я вышел на улицу. Вечер был холодным и ясным. Дождь наконец прекратился, и небо над городом очистилось от туч, открывая россыпь бледных, равнодушных звёзд. Я стоял на ступенях библиотеки, курил и думал о Громовой. О её мужестве. О её упорстве. О её воле к жизни - той самой жизни, которую она должна была потерять, но не потеряла. — Ты не убил её, — раздался знакомый голос из темноты. Мой напарник сидел на скамейке в скверике напротив библиотеки, скрестив ноги, и смотрел на меня. Его молочные глаза отражали свет уличных фонарей. — Я чувствую. Она всё ещё жива. — Да, — ответил я, затягиваясь. — Я не убил её. — Почему? — Потому что она не заслуживает смерти, — я выпустил дым в ночное небо, и он растворился в холодном воздухе, словно его никогда не было. — Она питается крысами. Представляешь? Крысами. Она нашла способ не убивать людей. Она борется. Каждый день. Каждую секунду. И она побеждает. — Мой напарник долго молчал, глядя на меня с тем странным, изучающим выражением, которое появлялось у него каждый раз, когда я делал что-то, чего он не ожидал. — Ты становишься мягким, старший, — сказал он наконец. — Слишком мягким. Наставник был бы в ярости. — Наставник мёртв, — повторил я фразу, которую уже говорил раньше. — И я рад, что он не видит меня сейчас. Потому что он бы меня не понял. А ты - меня понимаешь, да? — Я - да, — ответил он после долгой паузы. — Я всегда понимаю. Я сам был таким, как она, когда ты нашёл меня. Я не убивал людей. Ну, почти не убивал. Я боролся. И ты дал мне шанс. Может быть, поэтому я до сих пор жив. Может быть, поэтому я - твой гуль, а не просто гуль. — Я кивнул и затушил сигарету о подошву ботинка. — Идём домой, — сказал я. — Завтра будет новый день. И новые имена в списке. — Как скажешь, старший. — Мы пошли прочь от библиотеки, через тихие, пустые улицы, и я думал о том, что сегодня я сделал что-то правильное. Что-то хорошее. Что-то, что, возможно, искупает хотя бы малую часть всех тех грехов, которые я совершил за годы охоты. Я думал о Громовой, которая сейчас, наверное, сидит в своём подвальном хранилище, среди книг и крыс, и не верит своему счастью. Я думал о Диме, который умер с благодарностью на устах. Я думал о Кротовой, которая умерла с проклятием. И я думал о том, что, возможно, только возможно, что я всё ещё способен отличать одно от другого. Способен видеть разницу между теми, кто заслуживает смерти, и теми, кто заслуживает жизни. И это - единственное, что давало мне силы продолжать.